Ora et labora

      Он не привык действовать так неспешно. Сколько Тревор себя помнил, он всегда был в движении. В детстве у него было мало друзей его круга, отец придирчиво оценивал каждого его знакомого и ни одним не был доволен полностью, хотя были среди них многие и более знатных родов. Заносчивость отца — городского казначея — в итоге и сгубила — его подставил под растрату обиженный помощник, а пятнадцатилетний Тревор дал себе зарок быть с людьми справедливым, но не заноситься. Пережить тяжелое время опалы помог ставший втайне от отца верным другом сын одного из генералов. Что тогда сказал Рени своему отцу, друг Тревору так и не признался, но юношу взяли под опеку солдаты отряда, в котором тот служил. А когда Тревору исполнилось двадцать, и он подкопил денег, то выбрал стезю бакалавра права — в отличие от Рени, достойно последовавшего по стопам отца.       Вот уже почти полторы седмицы Тревор мучился от скуки и вспоминал свою жизнь. Первое время пришлось провести в выделенной ему комнате — даже вправленный, вывих напоминал о себе сохраняющейся хромотой, выздоровление могло быть процессом долгим, а поехавшая за мэтром карета застряла из-за ремонта моста через реку на единственной дороге, которой можно было проехать. Да и верхом Тревор не смог бы ехать до сих пор. Дорогой друг Рени сказал бы точнее, как боевой генерал не понаслышке зная о всевозможных травмах, но Тревор предположил, что подвержен подагре, которой страдал и его покойный батюшка. Хромота позволяла кое-как ходить, но ногу болезненно сводило при малейшей попытке сесть в седло. Сам Тревор не особенно переживал, не видя ничего страшного и в хромоте — сборщику налогов это не помеха, а красивая трость черного дерева, подаренная ему самим Антуаном Наваррским, добавляла облику еще больше солидности. К тому же ему не пришлось придумывать, нелепая случайность пришлась весьма к месту…       Тревор с детства был очень наблюдателен и дотошен. Полезное качество, но и опасное, как сказал как-то все тот же верный друг. Благодаря упорству Тревору удалось раскрыть воровство купца, поставлявшего отряду оружие. Тот брал немалые суммы на покупку выкованных известным оружейником клинков якобы из прекрасной стали, а поставлял весьма похожие, но более простые и дешевые. Как водится, в первом же бою обман раскрылся, дрянное железо стало причиной гибели нескольких солдат. Хватились сразу же, но доказать вину купца было тяжело — тот валил все на кузнеца, пока фальшивка не попала в руки молодого солдата, возможно, не имевшего такого же боевого опыта, как старшие, но слыхавшего в доме отца о мошенниках подобного рода. Рени, горевавший о гибели верных товарищей, только нахмурился, увидев обломок клинка, расколовшегося в первой же серьезной схватке, а Тревор во время поминок заметил странную задумчивость другого воина. Постепенно Тревор расспросил всех солдат, они вместе принудили купца признаться, а после того казнили. С того момента Тревор стал чаще помогать другу.       Тревор был не только очень наблюдательным, он имел отличную память, быстро считал и хорошо запоминал цифры. А потому ему не составило труда вычесть из числа занесенных в опись обитателей небольшого замка прислугу и соотнести это с количеством дорогих лошадей в конюшне, принимая во внимание ее небольшие размеры. И получить несовпадение ровно на одну единицу. Один неучтенный. Один скрытый королем Наварры?       Тревор чувствовал знакомый азарт ищейки, понимая, что напал на след, и с самого начала думал, как бы задержаться на несколько дней. Запас времени был, пока голубиная почта доставит сообщение о его хвори, пока вышлют карету, пока она доедет. И тут этот непредвиденный ремонт моста… Мастера обещали закончить все за седмицу, и посланные за мэтром люди с его позволения остались ожидать на местном постоялом дворе. А Тревор решил, что этого времени ему должно хватить.       Днем Тревор лежал в выделенной ему комнате, чередуя отдых, лечение медикуса наваррского короля (опять же, зная скандальную репутацию монарха и его изворотливость, Тревор не принимал приносимые ему снадобья, а разводил в воде смеси трав, составленные по рецепту своей незабвенной матушки, и потихоньку разрабатывал ногу, а ночами, когда дом засыпал, осторожно действовал. Этого, конечно, было мало и вынуждало быть крайне аккуратным, а значит, удавалось обследовать за ночь очень малый участок дома. Все же чужой человек, зачем-то гуляющий по дому в темное время суток… Его самого могли бы обвинить в попытке покушения на короля Наварры. Поэтому почти полторы седмицы ушло на то, чтобы убедиться, что неучтенного жителя в самом замке нет, и тогда Тревор стал выходить «дышать целебным вечерним воздухом».       Вдохнув полной грудью терпкий запах поздней осени, по едва уловимым признакам поняв, что скоро зарядят дожди, Тревор остановился взглядом на пустующей сейчас дороге. Он слышал сегодня днем, как посланный в город за бумагой для свитков слуга говорил о почти готовом мосте. Значит, остается всего пара-тройка дней от силы, и у Тревора не останется не вызывающих подозрений причин, чтобы злоупотреблять гостеприимством. За вечерними трапезами, на которые наваррский король милостиво приглашал его, монарх улыбался и с интересом расспрашивал о разном, но Тревор слышал о цене этой улыбки, и своему источнику доверял больше. Надо было спешить, и появившаяся возможность выходить из дома наконец давала Тревору такую возможность.       В первый же вечер более активных поисков в конюшне и подсобных помещениях Тревор ничего не нашел, но азарт не отпускал. Засыпая под утро, он подумал, что когда все закончится, стоит приехать в эти края на зимнюю рыбалку в лесном озере, которое он видел, когда ехал сюда, не забыв вылить в цветочную кадку отвар медикуса наваррского короля. Цветок, кстати, стал хуже расти… Служанка, что прибиралась, посетовала, что это из-за приближающейся зимы, но у Тревора была своя версия…       За следующие две ночи Тревор обследовал оставшиеся хозяйственные пристройки и к началу третьего дня почти открыто хмурился. Никаких следов таинственного жителя замка не было в помине, но Тревор был уверен, что не ошибается. На четвертую ночь он решил быть внимательнее и изучить каждую позднюю травинку. На неожиданное решение его навел последний солнечный луч, что упрямо высвечивал одно и то же место во дворе. Расположенные в той части внутреннего двора полуразрушенные постройки не использовались, их по словам служанки разбирали на хозяйственные нужды, но с другой стороны, мэтр Тревор осмотрел все… кроме того участка.       Дождавшись, когда луна спрячется за облаком, Тревор тихо, но как мог быстро, вдоль стены дошел до ветхого старого сарая. Укрываться здесь было просто негде. Целой на данный момент было две с половиной стены, а внутри сваливали всякий ненужный мусор. Тревор посетовал на свои фантазии, с чего он вовсе подумал, что обычный лучик может ему что-то подсказать, и собрался в дом, решив для очистки совести обойти развалины старой башни по кругу. Когда он проходил у одной из стен, то увидел неподалёку неяркий отблеск света, хотя небо над головой окончательно затянуло тучами и запахло дождем.       Тревор прищурился. Пятно света то появлялось, то исчезало, дрожа словно пламя на ветру.

***

      — Это могло бы занять главное место в моей коллекции шедевров, — блестя глазами, выдохнул де Бурбон, осторожно дотрагиваясь пальцем до свежего мазка «мастера» и, услышав стон из искусанных губ напротив, стиснул ноги, приглушая возбуждение. Несколько ночей назад, когда они приступили к случайно осенившей их идее «творчества», Сезар притащил в темницу Нарцисса не новую, но вполне удобную тахту, на которой, воодушевившись очередным мазком, которые надо было наносить терпеливо, аккуратно и не спеша по одному в день, чтобы «полотно» не отдало Богу душу, дарил такую необходимую своему королю разрядку. Страстный испанец знал, как доставить своему господину наслаждение, чтобы пресыщенный разнообразными ласками король стонал и плавился в его смуглых объятиях. А как жарко он выгибался крепкой поясницей, как подавался навстречу ударам бедер и принимал яростные толчки — горячо и так же ненасытно… Службой своего кабальеро де Бурбон был доволен и вне своей постели, и в ней. Он видел, как идеально эти двое дополнили бы друг друга, но граф Нарцисс неожиданно решил сыграть в партию, где при первом ходе «выбор в пользу сосунка Франциска», последним неминуемо был ход «смерть». Де Бурбон сладко млел и извергался семенем под умелыми ласками своего кабальеро, дополнительно возбуждаясь от взгляда на закованного в цепи лорда, представляя, как по окончании «работы» придумает что-то необычное и отправит тело упрямца его королю. Как же красиво будет смотреться в багрянце заката выжженный на груди наваррский герб.       Готова была только треть, но уже угадывались нижние очертания геральдической лилии. На судорожно подрагивающем сейчас животе пока была запекшаяся ранка, но к утру она станет чуть меньше, и можно будет увидеть, как замкнулась окантовка. В следующую ночь они перейдут к верхним лепесткам.       Антуан с наслаждением вспоминал лицо Нарцисса, когда тот осознал, что именно они с Сезаром хотят сделать. Как отчаянно он рванулся в цепях, как часто вздымалась грудь, покрывшись мурашками перед тем, как тонкий прут уже осознанно, в отличие от случайной первой, поставил вторую метку. Запах обожженной кожи, хриплый вой сквозь кляп и тут же просочившаяся из-под него по подбородку кровь. От адской боли Нарцисс прикусил себе язык, и Антуан не мог отвести завороженного взгляда от того, как красные капли стекают по судорожно вздымающейся груди и вжавшемуся животу на свежее клеймо.       С того раза они с Сезаром каждую последующую ночь ставили Нарциссу по одной метке. Лелеемая столько месяцев месть была удовлетворена. Каждый раз наблюдать ужас в глазах, который истязаемый любовник Екатерины не мог скрывать, когда открывалась дверь, заранее зная все, что будет с ним происходить. И каждый раз, пусть готовясь к прижиганию, он не был готов — хрипел, выл, слезы сочились из покрасневших глаз. Кляп меняли каждую ночь, заменив ткань на более плотную кожу.       Излившись в рот сластолюбца, который с видом объевшегося деревенской жирной сметаны кота слизнул все до капли с не до конца опавшего органа, де Бурбон лениво потянулся к изголовью и взял штаны.       — А не заскучал ли наш очаровательный гость? — Сезар, не стыдясь наготы, изогнулся на ложе, с удовольствием лаская себя рукой. — Как то это… м-м-м, негостеприимно с нашей стороны?       — А, собственно, что нам мешает? — предвкушая очередное унижение графа, Наваррский окинул поникшую фигуру испытующим взглядом и поморщился. — Отмыть бы его, ну да ладно…       Криво усмехнувшись, король бросил простые домашние штаны обратно на тахту и, облизав взглядом кубики на смуглых груди и животе лениво раскинувшегося на ней тела, поднялся. Приблизившись к кажущемуся бесчувственным пленнику, де Бурбон ласково провел ладонью, стирая еще не высохшие на лице следы недавних слез. Проклятый Нарцисс стойко выносил пытки, но сдержаться не мог и он. Кабальеро действительно был заплечных дел мастером.       Нарцисс вскинулся, зашипел от боли и даже в таком состоянии попытался отпрянуть, отвернуться. Де Бурбон игриво засмеялся и с силой повернул голову закованного в сидячем положении пленника. Довольным взглядом еще раз оценив красоту получающегося рисунка, де Бурбон отвесил Стефану хлёсткую пощечину, окончательно приводя его в чувство, и, увидев страдание в распахнутых серых глазах, нажал на скулы, вынудив открыть рот.       Стефан, даже ослабленный недавней пыткой, забился в цепях, но не мог ни отвернуть голову, ни препятствовать коронованному садисту проталкивать в его рот свой заново воспрявший орган. Антуан был не обижен размером и не жалея, проникал в опухшее от хрипов и криков горло, не обращая внимание на то, что буквально душит пленника.       Проникнув, насколько он посчитал нужным, де Бурбон замер, с кровожадной улыбкой прислушиваясь к ощущениям. Последующие проникновения уже не имели пауз, лишь ускорялись в темпе и углублялись в проникновении. Стефан стал синеть от удушья заметно даже в тусклом свете одного факела — больше не зажигали, чтобы отсвет не был заметен через бойницы башни. Разве что луной, конечно, но береженого палача сам Дьявол бережет.       Стефан все заметнее дрожал, уже в агонии царапая пальцами, черными от засохшей в первую пытку и так и запекшейся под ногтями крови, по камню стены. Ослеплённый возбуждением де Бурбон не видел и не чувствовал ничего, кроме желания проникать в тугую плоть еще сильнее и еще глубже, с каждым толчком уверенно подбираясь к пику волны удовольствия, чтобы выплеснуться во второй раз.       Почти задохнувшийся Стефан сумел оборвать растрепавшийся ремень на руке и задел им висевший низко на стене факел, закрепленный Сезаром так, чтобы было лучше видно, где прижигать.       — Полюбил огонек? — захохотал тот, вскакивая и едва успев затушить вспыхнувшую лежанку. Повесив факел уже вне досягаемости от рук пленника, испанец оперся о стену плечом и после того, как его король отпустил Стефана, приподнял его голову за подбородок. — Понравилось королевское угощение?       — Главное, чтобы дух не испустил, — усмехнулся де Бурбон, струей воды из кувшина отмывая свой детородный орган и рассеянно слушая, как стукнуло ведро, предназначенное для отмывания Нарцисса. Все же заботятся они о нем… Даже кормят.       — Не волнуйтесь, сир, — негромко отозвался в темноте Сезар, вновь стукнул металл о металл. — Я знаю, что делаю. И я ни разу не дал вам усомниться в своей верности за все время, что служу вам.       — Тринадцать лет — приличный срок для того, чтобы я верил твоим словам. О, однако, воистину особая дата у нас с тобой в этом году, мой кабальеро, — вновь усмехнулся Антуан.       — Под стать.       Де Бурбон обернулся на своего испанца, и их взгляды на мгновенье встретились. Короткое замешательство закончилось звоном металла о металл, но на этот раз вместо усмешки де Бурбон зашипел:       — Ты совсем спятил?!       — Еще есть возможность объяснить, что… — Сезар подошел к двери и присел на корточки. — Что, кстати? — обернулся он на короля. — Почему вы, сир, обнажены и омываетесь из кувшина в темнице заброшенной башни? Почему предоставили королю Франциску ложные данные? Или откуда здесь столь необычные инструменты?       На последних словах Сезар коснулся рукояти торчащей из синего камзола спицы. Де Бурбон замешкался поначалу, но с каждым словом его испанец словно вбивал гвозди — не в крышку гроба так неудачно, а главное, непонятно по какой причине появившегося в башне мэтра Тревора, а в лесенке, что, возможно, приведет его, короля Наварры, на эшафот. Обернувшись, Антуан, не дрогнув, посмотрел в глаза еще живого вельможи и прочитал там все три ответа. Сезар твердой рукой вонзил спицу дальше, держа ее, пока тело мэтра Тревора агонизировало под ним.       Де Бурбон раздраженно сдернул с софы одежду. Неприятное решение, но мэтр не оставил им выбора. Он бы не смолчал, и неверные переписные данные были бы самой малостью из того, что стало бы известно Франциску. А следом и Екатерине, и тогда — здравствуй, палач? Не первая кровь, даже не на его руках, но Антуан отвернулся от двери.       — Я приберу, — понял выражение его застывшего взгляда Сезар.        «Впрочем, как всегда», — немного раздраженно подумал испанец уже про себя. Пока его король одевался, Сезар завернул тело в два валявшихся тут же старых мешка, в которых он приносил сюда вещи, и перевязал разорванной рубашкой пленника — хорошо, что не выкинул, как чувствовал, что пригодится. Напоив лорда, прежде чем вновь закрыть его рот кляпом, и прикинув, что к завтраку он успеет вернуться, Сезар подошел к королю, когда тот нервно завязывал пояс штанов.       — Я унесу труп подальше в лес и закопаю. Судя по его мокрой одежде, начался дождь, и это нам на руку. Будет легче копать чуть влажную землю, чем ссохшуюся, да и следы, скорее всего, размоет, — доложил Сезар.       Де Бурбон коротко задумался и кивнул:       — Как закончишь, возвращайся к нему, — кивнул он на полубессознательного Стефана, — и жди меня. До утра надо придумать, что ответить на вопрос, куда делся переписчик.       — Тонкие материи мне чужды, сир, — усмехнулся Сезар, — я больше привык к грязной работе.       Де Бурбон уже более спокойно и уверенно хмыкнул в ответ и первым покинул темницу.

***

      Копать действительно оказалось легче, а вот выбраться по скользкому склону могилы удалось лишь с помощью неоднократного упоминания морского дьявола. Одежду, на которой могли остаться следы крови, в любом случае ждал костер, на что Сезар усмехнулся, зная, что под дело экономии растопки для пыточной жаровни можно будет выбить у короля пару золотых да смыть на них в кабаке очередную убиенную кровь. К убийствам Сезар давно привык и спал хорошо и крепко, но считал грязную работу заслуженно более высокооплачиваемой. Король, впрочем, не скупился, как и не жаловался на таланты помощника.       Сезар бросил последнюю горсть земли, равнодушно подумав, что уже не помнит лица совсем недавно убитого им человека. Закидав могилу опавшими листьями и шишками, сбитыми ветром и осенним дождем с окружавших выбранную поляну сосен, Сезар наклонился за лопатой, когда прилетело в затылок.        «Чертов дождь…». Мысли не скрипят, а потому Сезар предпочел не показывать, что пришел в себя, тому, кто, надо признать, умело шарил в его карманах. В преддверии зимы разбойничье племя становилось особенно активным, по-своему запасаясь, и Сезар не был удивлен, скорее, озадачен ночной охотой. Хотя, холод и голод не признают время суток, да и с пустым животом, завывающим не хуже волчьей стаи, не уснешь. Так что добытчика Сезар вполне себе понимал, но не разделял его устремлений.       Однако, шустрая рука увернулась быстрее, чем Сезар попытался перехватить ее, хотя он был уверен, что ничем не выдал себя до броска. Значит, разбойничек опытный, хоть и, как открылось взору при тусклом свете луны, совсем молодой.       Абсолютно, однако, не испугавшемуся разоблачения парню на вид было лет двадцать, примерно, как щенку Нарцисса, Люку, кажется… Очень темные, в ночи даже кажущиеся черными волосы до плеч, несмотря на ощутимую, почти зимнюю прохладу простой колет поверх такой же простой рубашки, и такие же штаны, вместо ремня подпоясанные потертым шнуром.       Парнишка на изучающий его взгляд невозмутимо усмехнулся и словно белка выгрыз из шишки орешек. Сезар усмехнулся в ответ — меткий шельмец!       — Убивать вам меня долго и накладно, — по-деловому заговорил тот. Сезар невольно нахмурился, таким знакомым показался ему акцент. — Землю уже прилично размыло, копать гораздо тяжелее. Вы угробите кучу времени и не управитесь и до рассвета. А вчера закончили чинить мост, и утром карета, что должна была забрать гостя из шикарного имения вон за тем пригорком, охотно довезет вас до ближайшего палача, который примет вас с распростёртыми объятиями.       — Или? — Сезар не стал играть.       — Мое молчание за крышу над головой и хлеб. Зима на носу, да-да… — не стушевался парнишка, метнув шишку ровно в то место поляны, где нашел свой последний приют не в меру любознательный мэтр.       Паренек Сезару даже нравился — такой же наглый и уверенный в себе, каким и он начинал свой разбойничий путь. Да и предложенный вариант устраивал — мальчишка будет всегда перед глазами, а привлеченный к их тайному обществу, дополнительно повязанный безотказным средство шантажа. Если Сезар не ошибся, так еще и достойный продолжатель его ремесла вырастет.       — Идет, — кивнул он, поднимаясь с земли. Надо было признать, что голова не болела, мальчишка попал ровно так, чтобы вырубить, но не убить. — Будешь моим помощником. Крыша, хлеб и даже вино.       — Ого! — довольно оскалился мальчишка, не боясь, подходя ближе.       А вот от этой ухмылки еще и что-то смутно знакомое промелькнуло в чертах лица. И вот сопоставив всё это и акцент, Сезар понял, что перед ним баск. Сразу вспомнился тот сокамерник, в тюрьме, что смог удивить и многому научить даже такого умудренного опытом, как он. Эчеберрия, кажется…       — Мэтье Эчеберрия, — представился паренек.