Письма в прошлое.

Я вчера видел сон, в котором целовал твои хрупкие плечи и лёгким дыханием заставлял дрожать солёные ресницы. Сегодня я проснулся под лучами холодного и одинокого солнца и даже не заметил, как стал таким же. Так уж вышло, что я пишу тебе в последний раз о своей любви. О самом глубоком и сильном, что было в моей жизни. Уверен, ты все так же прекрасен, все так же молод и мечтателен, а я недостаточно близок к тому, чтобы познать совершенство. Я родился в маленьком городке в одну из самых холодных зим. Об этом мне рассказала моя бабушка. Любовь моя родилась в майскую жаркую ночь. Об этом я расскажу сам. О своей любви мне рассказывать не стыдно. Не потому, что любовь моя была какой-то чересчур особенной. Нет. Многие скажут, что она была обыкновенная, эта любовь, но для меня — самая необыкновенная, такая, какой ни у кого и никогда не было и не будет. Один поэт сказал: «Любовь — старая штука, но каждое сердце обновляет ее по-своему». Каждое сердце обновляет ее… Для меня она всегда была, есть и будет нечто особенным. И каждая её особенность заключалась в маленьких деталях, которые я готов перечислять хоть дни на пролёт… Мне стоит начинать или ты снова станешь слишком красным, чтобы это осилить? Они все касаются тебя. Абсолютно каждая. Без исключения. Может, кратенько? Я не смогу сдержаться. Тебе стоит закрыть глазки на этой части, может быть, когда станешь старше, прочитаешь. Тогда ты тоже старался быть слишком взрослым, а я старался делать вид, что так и есть… Необычно жаркий май. Прохладные вечера. Бронза разлита по чернеющим дворам, слышен вой бездомных собак. Зелёные лиственницы трепещут ветвями, убаюкивает и ветер, который своим теплом разбавляет эти больные сумерки. Где-то слышно, как ломается человек. Чонгуку стыдно признать, что он плачет. Он вообще-то очень серьёзный, мужественный и сильный, в отличие от своего глупого сердца, которое заставляет его чувствовать себя слабым. Солёное море разбивается об ресницы, катятся по щекам неприятные дорожки, словно режущие кожу, которая хотела совсем не этого. Он стоит у клуба, в который его уговорили поехать однокурсники под предлогом: «будет весело». В данную минуту Чон не очень уверен, что они одинаково понимают значение слова «весело». На его лице, как минимум, должна быть улыбка, а он уже растер глаза до красноты. Хрусталем с подбородка падают сожаления, а в голове воспоминания десятиминутной давности. Чонгук ещё ни разу не влюблялся, однако к человеку, который только что растоптал его сердце в очередной раз, все же испытывает нечто похожее. Многие ругают свое сердце за глупые чувства к людям, которые этого не заслуживают. Но что с ним уже сделаешь? Обмануть его не выходит, разлюбить не получается. Оно само по себе, и как бы мы не старались его контролировать, оно возьмёт раз, да и наплашает где-то. А нам расплачиваться с последствиями его похождений. Никогда не знаешь, в ком он найдет свою любовь и свое счастье. Бывает, что к человеку, который как никто другой, заслуживает твоей любви, оно равнодушно, а к тому, кому ты совершенно безразличен, оно питает трепетные чувства. Так, почему же настолько больно? Почему хочется выть от несправедливости и разрывающей грудь печали? Когда горящие интересом глаза встречают того, за кем с большим любопытством и трепетом наблюдают больше пяти лет, они горят ещё ярче. И душе неспокойно, потому что рядом тот, кому хочется сказать слишком много. Сердце борется с разумом, твердо уверенным, что ничего хорошего из этого не выйдет, а потому и держит, не даёт подойти. Когда испытываешь первую симпатию в раннем возрасте, привязываешься ещё сильнее, когда симпатия твоя оказывается невзаимной, дыра в груди ещё больше. А где-то рядом с любовью поселяется ненависть, и к человеку, и к себе самому. Чонгук знает, что к нему не испытывают взаимных чувств, но кто мешает ему просто быть рядом? После сегодняшнего вечера он понимает, что мешает все и даже больше. Ему очень хочется быть рядом, и совершенно не хочется быть. Зачем он сюда пошёл? Ведь если бы не пошёл, не увидел бы, как тот самый человек, жестоко отвергший его чувства в прошлом, сейчас с другим. Это все, конечно, хорошо, но почему же так больно? Чонгуку так стыдно за все: и за слезы, и за свои чувства, и за то, что сюда пошёл. Глупый человек, влюблённый и наивный. — Ты в порядке? — за спиной чей-то голос. Чонгук теряется, как он мог не услышать? — Да, да, я нормально, — громко шмыгает носом и скорее вытирает солёные следы с щёк. — А по тебе не скажешь. Будешь? — незнакомец достает пачку сигарет, протягивает Чону, слегка наклонив голову. Получает отказ. Теперь стыдно и за эту ситуацию тоже. Небо уже давно укрылось звёздным покрывалом, а треск чонгуковой души только начался. И теперь на ней с каждой минутой все больше трещин, она разбивается рядом с каким-то незнакомцем, который, судя по всему, не собирается уходить. Остаётся надеяться, что он этого не услышит. Чонгук всеми силами сдерживает слезы, прикусывает губу и хватается взглядом за луну, как за спасательный круг. В ту ночь наши сердца были обнажены под лунным светом, наша первая встреча — моё падение в тебя. — Вероятно, я здесь лишний, но мне показалось, что ты захочешь выговориться. — С чего ты это взял? — Чону лицо незнакомца отчего-то кажется знакомым. И даже чересчур. — Я наблюдал за тобой, — спокойно отвечает темноволосый, пока Чонгук пребывает в недоумении. Ночь становится все более и более интересной. — Знаешь, хороших людей почему-то всегда тянет к плохим, или наоборот. Они никогда не могут найти себе подобных, — он делает затяжку, — хотя у всех правил есть исключения, но не в твоём случае. Ты хороший человек. — Откуда тебе знать? — Потому что я плохой. — И зачем же мне снова связываться с плохим человеком? — Это уже лучше, чем твоё страдальческое лицо внутри, столько уверенности в словах! — Он ухмыляется и переводит глаза на Чонгука. — Ты прав. Но я же тебя не под венец звать собрался. Не думаю, что один разговор причинит нам вред. Ты тут один, я тоже. Считаю, все благоприятные условия соблюдены. — Не все…— а ведь и правда, что терять? Иногда разговоры с незнакомцами намного лучше, чем с самыми близкими людьми, Чонгук просто устал слишком много думать насчёт всего этого, почему бы не выговориться и забыться…— я имя твоё не знаю. — Тэхен. Свое можешь оставить при себе, если хочешь сохранить анонимность. — Чонгук. Он бы с радостью его кому-нибудь отдал. — И давно ты за мной наблюдаешь? Мы не знакомы вовсе, вдруг ты какой-нибудь маньяк, — уныло продолжает Чон, не понимая, откуда может знать этого парня, пока Тэхен рассматривает старые дворы под дымом сигарет, — такой вариант исключать нельзя. — Сломанного человека видно издалека, даже если он хорошо скрывается. Я просто наблюдательный. И надеюсь, если скажу, что не маньяк и частенько бываю в твоём универе, тебе станет легче, — резкая тишина, — звучит ещё более странно, я понял, — тяжело вздыхает. — Ты видел меня много раз, просто не придал значения тому, чтобы запомнить. Я был куратором вашей университетской газеты, мы пересеклись на награждении, правда это не очень важно. Мы действительно друг друга почти не знаем. Но мне кажется, хорошо, что в клубе рядом с тем парнем не было тебя. Он бы сделал тебе очень больно. — Не знал, что видел тебя раньше, прости. И спасибо за ненужный совет, я сам разберусь, — Чону сейчас совсем неинтересно, где они могли видеться, он все равно для него незнакомец, а его мнения о больно и не больно он вообще-то не спрашивал. — Обращайся. Я в этом мастер. — В ненужных советах? — Именно в них. И немного в журналистике, — уголки чонгуковых губ на мгновение тянутся вверх. Неловкое молчание и запах майских вечеров, молодости и не взаимности. — Зачем поехал сюда? — Повеселиться. — И как? Весело? — Очень, — Чонгук вообще не любит вести себя грубо с людьми, но этот Тэхен начинает его раздражать. Хотя выбор у Чона не велик: либо на улице с ним, либо внутри с разбитым сердцем. Из двух зол он выбирает меньшее. — Брось язвить, — парень тушит сигарету и бросает в урну, подходя ближе. — Я не самый весёлый человек, но зато вполне себе умный. И, между прочим, старше. — Верю, — Чон не чувствует от него запаха алкоголя, так что немного успокаивается. Никогда не знаешь, от кого ждать беды. — Ай, — улыбается Тэхен, — ладно, я понимаю, что тебе сейчас тяжело, а тут еще и какой-то почти незнакомый парень пристает, — он хмурит брови, — в моей голове это звучало не так странно, снова неловко. Ладно, я просто не могу оставаться в стороне, скажем так, переживал нечто подобное не очень давно. — И как справился? — Никак. У людей есть интересное свойство, порой оно не самое замечательное, но я, вопреки всему, вижу в нем больше хорошего, — Тэхен облокачивается на один из столбов на крыльце. — Ты задумывался хоть раз, какую роль в жизни человека играет человек? И я не о любви. — Вероятно, очень важную… — Верно говоришь. Каждый, кого мы встречаем на своём пути, оставляет на нас свой след. Он может быть совершенно незначительным, к примеру, пишешь теперь смски только с маленькой буквы, потому что однажды человек, который имел для тебя хоть какое-то значение, делал так же. Я начал курить в девятнадцать из-за ложной любви, которая занималась тем же. Как видишь, делаю это до сих пор. А мне уже давно не девятнадцать. Знаешь, роль человека в жизни другого даже более, чем важна. Ты никогда не узнаешь, кем ты был для каждого, кого встретил. Просто представь, что человек, о котором ты уже давно забыл, вспоминает тебя, когда слышит какую-то песню, или до сих пор живёт с мыслями о тебе. Странно осознавать, что я, стоя здесь с тобой, могу быть для кого-то смыслом без веской на то причины. Я мог просто пару раз обменяться с ним несколькими фразами, и стать кем-то важным, или. Как минимум, тем, кого он запомнит на какое-то время. Человеческому сердцу немного для этого надо, — он поворачивается к Чонгуку и видит, как тот внимательно слушает, почти не моргая. — Так вот, к чему это я… Давай ты доверишься мне на данной фразе, просто потому что можешь? Абсурдно, но других идей нет. Тот человек, Чонгук, не оставил бы в твоей жизни хороший след. Он уже оставил плохой на тебе. И ты это знаешь. А дышать-то снова почему-то тяжело, и снова слишком стыдно, чтобы жить, и где-то ощущаются гадкие слезы. Это правда, которую было страшно услышать. Чонгук осознавал это, но что ты сделаешь со своим сердцем… Что ты сделаешь с ним? — Я знаю, — отворачивается, чувствует, как голос дрожит, — но что я могу с этим сделать. — Прожить свои чувства и не дарить их тому, кто этого не заслуживает. Послушать свой разум, а не сердце, Чонгук. Я в свое время не посчитал важным следовать этому совету. И лучше не знать, чем это обернулось. — Зачем ты все это мне говоришь? И думаешь, это так легко? — Нелегко, но вариантов немного. Не хватало ещё помереть из-за того, кто об тебя вытирает ноги или забить на себя и свою жизнь. Конечно, люди оставляют на нас след, как и мы свой на них, но порой, они такие говнюки… Печально, что доходит это не сразу, отсюда и столько проблем. Я понимаю, что тебе тяжело принять, что ты не нужен, — слишком резко, больно и честно, — но надо пересилить себя. Что он, последний что ли на твоём пути. Конечно, нет. А говорю, потому что хочу. Будь на твоём месте другой человек, сказал бы и ему. Ничего же плохого, но вдруг эти слова тебе помогут. Не ищи подвох. Я тебе тут о вечном! А ты… — Ты сказал, что ты плохой человек. Как тут не искать подвох? — Действительно, — Тэхен задумывается, — я соврал. Я антигерой. Можно сказать, золотая середина между плохими и хорошими, которая сегодня решила помочь, — легко и непринуждённо продолжает он. — Быстро ты переобулся, — Чонгук трет глаза, пока Тэхен старается делать вид, что не замечает этого. — Хорошо, я все же должен сказать тебе спасибо. Может ты и плохой, но сейчас меня это не очень волнует. Я действительно должен постараться оставить это в прошлом. — Ты обязательно с этим справишься. Ты должен осознать свою ценность и не гнаться за теми, кому совершенно не до тебя. Но что-то мне подсказывает, что ты это понимаешь… Тут другое, я прав? — он поднимает бровь и смотрит на Чонгука, в ответ — кивок. — Слишком сильные чувства. Любовь иногда здорово заставляет страдать, ненавижу ее за это. Слишком много от нее боли. Говорят, что это цена за трепет и прочие милые дополнения, но я никогда и ничем не смогу оправдать человеческие страдания. Даже если они этого заслуживают по чьему-то мнению. А любовь эта… способна раздавить кого-угодно. Она мой главный враг, а моя мечта — мир совершенных и хороших людей! — он расставляет широко руки и улыбается какой-то особенной улыбкой. Чонгуку от нее почему-то тепло. — Не веришь в любовь? — Верю в ее губительное влияние. Ты — отличный пример, — он поправляет упавшую на лоб челку. — Моя первая любовь чуть не довела меня до гроба. Я думаю, цена для такго слишком велика. — Что случилось? — Чонгук замечает, как лицо Тэхена резко тускнеет. — Прости, я не должен был. — Все нормально. Она разлюбила. Вот так просто. Пришла и сказала, что больше не любит меня и не хочет иметь со мной что-то общее. А я слишком сильно полюбил. У моего дома был очень красивый обрыв. Я был слишком молод и импульсивен и решил, что это наилучший вариант для меня, — Чонгуку кажется, что этот человек пережил слишком много за свою жизнь. — Меня спас отец. Ухватил в последний момент. А я и не знал, что он приедет домой раньше обычного. Такие дела. Любовь — это, конечно, прекрасно. Но иногда она может лишить слишком многого. Меня пока только доверия к людям и веры в чудо. — Я все же хочу верить, что может быть иначе… И мне очень жаль, что тебе пришлось пережить такое. Тэхен внимательно следит за эмоциями на лице Чонгука и даже блеклый свет не мешает ему рассмотреть тень разочарования, падающую на ещё блестящие глаза, которая продолжает губить в нем веру в лучшее. Веру в людей. Его эта дурацкая любовь тоже губит. — Мне кажется, у каждого есть личная мечта, которая больше смахивает на индивидуальное видение, собственный способ отдавать, но по многим причинам мы боимся идти этим путем или вообще признать и принять его существование, — он поправляет рукава рубашки, — Однако отрицать свое видение — значит продать душу. Получать, не отдавая — значит жить ложью, отрицая истину, тогда как видение есть отблеск истины: понятное дело, ничто извне не может на самом деле подпитывать мой внутренний мир, мое видение. Именно поэтому подпитывать его надо самому. И не бояться отдавать, даже если слишком больно. У тебя это видение тоже есть. Не торопись разочаровываться. Любовь любит делать больно похлеще чем кто-либо другой, но не спеши. Я же говорил, что в каждом правиле есть исключение. Здесь, наверное, работает также. — Ты действительно слишком умный, или я слишком глуп. — Узнаем чуть позже. Чонгук впервые за все время смотрит на Тэхена. Нельзя не признать, что он красив и очень хорош собой. Даже под холодным светом уличных фонарей, он выглядит по-особенному. Но Чонгука в нем мало цепляет внешность, важнее то, что он говорит. И сейчас его слова успокаивает и звучат как колыбельная перед сном. Почему-то хочется остановиться и переосмыслить всю жизнь. Но кажется, у Чонгука тоже проблемы с доверием, потому что он очень надеется не встретить Тэхена после этого вечера снова, потому что он и так узнал, и увидел слишком много. Однако он мысленно пообещает Тэхену бросить эту затею с невзаимной любовью. Просто потому что хочется… Жить? Найти свое видение? Да, наверное. — Можешь одолжить сигарету? — неожиданно для самого себя выдаёт Чонгук. — Ты куришь? — Нет. Начну сейчас. — Нет, не могу. Плохой от меня останется след, — он тихо смеется и рассматривает дворовые пейзажи, пока Чонгук готов прожечь его взглядом. — Но ты сам предлагал… — Ты не помнишь? Антигерой. Во мне тогда сыграло больше плохого, сейчас я за здоровый образ жизни. Чонгук готов забрать свои слова с благодарностью назад. Я помню, та ночь тянулась бесконечно долго, мы успели обсудить слишком много на том крыльце и встретили первые лучи весеннего солнца. Ты пообещал забыть того человека. И выполнил свое обещание. У меня сейчас тоже глубокая ночь. А я с сигаретами и алкоголем, с самым крепким, который только здесь нашёл. Пью не за наши рассветы. За них я уже давно не пью. Таких, как с тобой, я не видел, так что и смысла их ждать уже нет. Смысла сейчас нет ни в чем. Только в прошлом. Таком близком и далёком, родном и чужом одновременно. Многие говорят, что его надо оставлять, там, где оно и должно быть. Убрать в самый дальний ящик и не тревожить мысли, которые уже не живут здесь, а управляют мной. Но ты знаешь, что я не смогу. За время, прошедшее с нашей последней встречи, я так и не смог свыкнуться с мыслью, что теперь смогу видеть тебя только на маленькой фотографии, которую мы сделали ещё летом. Ты плачешь по ночам? Я говорил тебе, что никогда не плачу. Снова соврал. Знаешь, в минуты отъезда и жизненных перемен на людей, способных обдумывать свои поступки, обычно находит серьезное настроение мыслей. В эти минуты обычно забывается прошедшее и делаются планы будущего. Про прошлое ты уже понял. О будущем никто из нас не поймёт. Однако я надеюсь, что ты уже видишь свою жизнь иначе, и не переживаешь так сильно, что из твоей жизни ушёл далеко не самый лучший человек. Я надеюсь, что ты так же, как и раньше, пытаешься найти в этом мире что-то хорошее, что ты веришь в любовь. Мы спим, пока не любим. Ты должен очнуться ото сна. Я буду эгоистом, если скажу это, но не могу иначе. Для меня все было важно настолько, насколько это возможно. Я любил. Я люблю. Я скучаю. Одно единственное слово заставляет выть. По венам течёт сладкая горечь упущенного. Знаешь, что поистине страшно? Иногда люди начинают забывать. Я боюсь, что твои прикосновения перестанут прятаться за пеленой пережитой боли, твои поцелуи больше ничего не будут стоить для моего сердца, а наши разговоры останутся в голове шумом. Хотя с каждым днем я все больше и больше уверен, что такое невозможно забыть. И если я это забуду, то, скорее всего, умру. Я помню нашу последнюю луну, когда ты со слезами на глазах кричал, что мы обязательно со всем справимся вместе. Ирония судьбы или злая шутка. Я перестаю чувствовать все вокруг. Я не слышу этот мир. Того меня, который был готов на все, который так жаждал и одновременно боялся жизни, больше нет. Я не вижу прелести в простых вещах, они стали обычными. Шум дождя и дурацкий ветер меня теперь только раздражает. Хорошо ли это или плохо? И я знаю, что ты не дашь ответа. Все произошло само собой. Я и не заметил, как оказался в пучине серых и безжизненных дней, которую все так привыкли называть жизнью. Дураки. Но им легче, чем тому, кто однажды познал жизнь во всей её красе, а теперь должен мириться со всеобщей ложью. Моя любовь оказалась слишком сильной, что обернула всю свою силу против меня. Любовь, которая вознесла меня до небес, сама же опалила мне крылья. Мне кажется, что ты прячешься где-то на луне. Маленький принц. Знаешь, твои глаза сияли в сто раз ярче, чем твои глупые звезды. А теперь от тебя остались только они. Благодаря тебе я и в любовь поверил, и в людей тоже. Ты снова яркий пример искреннего, доброго и бесхитростного человека. Открытого и сильного хотя бы потому, что не боишься показывать свои чувства и эмоции. Они и делают тебя тобой. Я часто ругал тебя за то, что ты слушаешь сердце, а надо иначе, этот мир все еще слишком жесток для таких, как ты. А ты продолжал верить, чувствовать и любить. И слушать сердце. Да, больно, но «так верится, что можно жить иначе». Так и любовь твоя становилась самой чистой и бескорыстной. Блуждающие мы с тобой души. Я не отправлю это письмо. Иначе мы не сможем жить. Может быть, мы снова станцуем вместе? В каком-нибудь параллельном мире, где мы сможем быть вместе до смерти. А в этом я навсегда буду зависим от тебя. Такова цена всепоглощающей любви… Приглушенный свет и тёплый июньский воздух щиплет кожу, за окном кипит чужая жизнь, этому месту незнакомая и совсем ненужная. Это пространство, недавно хранившее в себе нотки джаза, заполнено шёпотом, первым настолько сильным смущением, тяжелым дыханием и участившимися ритмами того самого сокровенного, спрятанного под рёбрами. Здесь одно сердце впервые ныряет в омут сокрушительно-трепетных чувств, которые с каждой минутой усиливаются, потому что оно в этой комнате не одно. Другое же впервые чувствует, что все по-настоящему, что здесь так же сильно хотят, как и оно само, что здесь тоже ждали этого чуть ли не целую вечность. Этой ночью оба сердца, что так долго скрывались друг от друга, чувствуют взаимность. Чувствуют, что утопают, но не спешат просить о помощи. — Ты очень красивый, — шёпотом у самого уха, и лёгкий поцелуй, как будто невзначай оставленный на горячей шее. Банально, скажет кто-то, но Чонгуку этого достаточно, чтобы залиться румянцем и ощутить, что кислорода неожиданно не достает. Любые банальные слова от того самого человека в твой адрес никогда не звучат банально. Особенно, если в них вкладывают нечто свое, — и хорошо танцуешь. — Ты тоже, — слышит Тэхен в ответ очень робко от того, кто играется с волосами на его затылке. Вечер, украшенный джазом и танцем с любимым человеком, обещает быть прекрасным. У Тэхена до сих пор улыбка с лица не сходит: в памяти плавные движения и кое-чей румянец, «Тэхен, я не умею танцевать» и мысли о том, что всю свою жизнь он искал именно это. Именно этого человека, который бы робко складывал руки на его шее, отводил в сторону взгляд и старался успеть за ритмом и мелодией, пока Тэхен, опьяненный той самой любовью, которую еще месяц назад с этим же человеком называл своим главным врагом, не сводит взгляд с лица напротив. Он, вероятно, об этом и мечтал. Об этом вечере под шум грозы. Об этом сладком: «Тэхен, мне так хорошо с тобой». Ему нравится слышать из этих уст своей имя, оно так в разы краше и мелодичней. Он и не думал, что это может быть настолько приятным. Никто не произнесет его имя лучше Чонгука. А ему больше ни от кого и не надо. Тэхен понимает, что у Чонгука все это впервые, что ему тяжело выражать свои чувства и стыдно быть уязвимым. Он помнит тот разговор у клуба и большие глаза, наполненные слезами. Тогда было больно. Тэхен все это прекрасно осознает. Оттого ещё более внимателен к каждой мелочи, оттого и сам воспринимает все в разы острее. И, наверное, по этой же причине чувствует, как слегка потеют ладошки. Чонгук сидит у Тэхена на коленях и разглядывает его уже до боли любимые черты. Страшно признаться себе, что влюблен. Тот ему в ответ томно улыбается, поглаживая бедра младшего, думает о чем-то своём. Чонгуку интересно, о чем именно. Он, зачарованный каждым прикосновением любимых рук, не отрывает от него взгляда. Рассматривает пухлые губы и густые брови, в глаза боится смотреть, вдруг увидит в них нечто то, чего и сам желает. Тогда спрятаться уже не получится. — Я ничего не говорю. Но надеюсь, ты меня слышишь, — по венам течёт сегодняшний закат, который они проводили вдвоём. И да, Чонгук ещё как слышит. Тёплые руки обнимают, прижимают к себе, согревают чем-то особенным. Неповторимым. Пахнет любимым человеком и июньской грозой. Тэхен пахнет последними мгновениями ушедшей весны. Чонгуку запомнить бы этот запах на вечность. Он не хочет, что бы это заканчивалось, что бы на его талии не было этих самых — солнцем обогретых рук — что бы Тэхен заканчивал с шёпотом и своими лёгкими поцелуями, которые в очередной раз пробуждают сердце. А тому места мало, ему бы ребра сломать да на волю, к тому самому, что позволил ощутить это непонятное и сильное. Это глубокое и вечное. Сердце, наконец, выбрало того человека. Тэхен впервые касается Чонгука так. Он впервые целует его шею и ушки, попутно шепча в них нечто интимное, но делает это породному. Говорит, что обожает рассматривать, как блестят его глаза, как он мило морщит носик, когда улыбается, как он частенько делает что-то неловкое. Тэхен говорит, что любит на него смотреть, что любит его слушать и слышать. Любит понимать и помогать. Ему не просто нравится, он любит. И ещё как-то особенно нежно касается, и особенно сладко мурлычит о мае. Непонятно, почему о нем. И о том, что они обязательно встретят сегодня рассвет, что он сделает все, о чем его попросят и будет готов ко всему, если Чонгук будет с ним. «Сорву для тебя звёздочку с неба». Лёгкими движениями успокаивает, выводит на горячей коже что-то понятное только ему. Чонгуку неважно, что именно. Говорит, что уже поздно и детское время давно вышло, правда двадцатидвухлетний Чонгук уже давно не считает себя ребёнком, а разница в пять лет не делает Тэхена чрезмерно взрослым, но кому сейчас это важно? Главное рядом. Главное, что Чонгук, наконец, чувствует себя нужным, и что слышит свою любимую мелодию, кладя голову на тэхенову грудь. Он обязательно напишет об этом, чтобы не забыть, распишет каждую деталь на страницах дневника, и никому и никогда об этом не расскажет. С недавних пор у него появилась такая привычка. В очередной раз нарисует до боли любимые глаза с длинными ресницами и тяжёлой тенью прошлого на глубине зрачков, которая по уже понятным причинам исчезает, когда они рядом. Чонгук просто ощущает слишком много сейчас, а что-то даже впервые. Слишком важно. Слишком желанно. Он уверен, что, если бы всякий раз, когда он думает о Тэхене, вырастал один цветок, ему не хватило бы сада. Давно бы утонул среди любимых лотосов или лилий, задохнулся бы и теми, что сейчас обвивают ребра. И кажется, на них любимые Тэхеном пионы. Их мягкие бутоны щекотят изнутри, пробуждают что-то до сегодняшнего дня не знакомое. Никогда июньская гроза ещё не была настолько интимно-прекрасной. — Мне любопытно знать, как ты стал собой, — Чонгук уверен, что этот шёпот точно сведёт его с ума уже очень скоро, — Это первое, что я хотел узнать после того, как мы сблизились. Но сейчас… Мне нравится, что я знаю тебя, но нет предела совершенству, да, Чонгук-и? — едва ощутимый поцелуй где-то около ключиц — О чем ты думаешь перед сном, какой чай пьёшь, когда нервничаешь и сколько песен у тебя в плейлисте? Мне интересно знать, любишь ли ты дождь или снег, какой фильм ты бы никогда не посоветовал друзьям и из-за какой книги плакал всю ночь. Мне нравится чувствовать, как твоё тело любит, когда к нему прикасаются мои руки, меня радует, что я видел, как ты улыбаешься по-настоящему, пока никто не видит и как ты злишься, когда что-то идёт не так, как ты хотел. Но я хочу знать о тебе, как можно больше. Каждую мелочь. Я хочу знать тебя полностью, — Чонгуку кажется, что это нереально. За гранью возможного чувствовать столько одновременно просто от слов и касаний. Дышится в разы тяжелее и отчего-то слишком жарко. — Тэхен, поцелуй меня, — подскакивает он и разбивает тишину своим шумным дыханием, а вместе с тем ещё больше умиляет своим румянцем. Чонгук хочет сделать это сейчас. Хочет с ним. Но об одном недолго умалчивает, — только я не умею… — спустя пару секунд. Мурашки по коже, Касания рук К опалённой смущением коже. Неистовый трепет, Глаза не соврут, И сердцу так хочется верить. — Если ты не знаешь, на всякий случай, никто не смог бы любить тебя сильнее, чем я, — снова шёпот. В первом июньском поцелуе при свете летней грозы, Чонгук ощутил и понял, что он не влюблен. Он любит. И чувствует, что любят его. Дрожащие руки в смольных волосах, жаркие касания и слишком сильные слова в перерывах. Очень громкие для этой тишины и очень важные для каждого из присутствующих. Хитрая улыбка в поцелуе и чонгуковы попытки вдохнуть как можно больше кислорода, чтобы продлить этот момент. — Расслабься, Гук-и, — на выдохе произносит старший, пока один из них ищет его сладкие губы, словно они — единственный источник жизни. Неумело и резко. Но с правильным человеком неловкость сходит на нет, и первый опыт никак не мешает рассказать о своих чувствах интимными касаниями и поцелуями непослушных губ. Торопится, хочет всего и сразу, захлебнуться в ощущениях — но бурную стихию усмиряют, даря ласку сиянием глаз. Тэхен нежен и внимателен. И он сделает все, чтобы этот поцелуй запомнился им обоим. Но что-то ему подсказывает, что запомнят они его по другим причинам. — Я так боюсь тебя потерять, — в уголках глаз снова чувствуется влага. Чонгук искренен в своих страхах, особенно когда они касаются Тэхена. — Я всегда буду рядом, — в подтверждение — нежные касания любящих губ к уже покрасневшим сладким и любимым губам. Чонгуку кажется, что слово «тепло» обрело для него новый смысл, иначе как объяснить это чувство в груди? Ему тепло от рук на его теле и от касаний к его лицу, от невидимых узоров на шее и ключицах. Что-то на языке чувств. Тэхену кажется, что весь мир сейчас сосредоточился в его руках, а Чонгуку, что это действительно похоже на рождение звёзд. Своих собственных. Под веками, которые сейчас в роли полотна: на них краски непривычно яркие, зато портрет до боли знакомый. Один кислород и звезды одни. И мы с тобой часть совершенства. Я так сильно хочу поцеловать твои глаза. Такие яркие, неповторимые и невыносимо наивные. Ими ты смотрел на меня влюблённым взглядом, порой забывал моргать. Твоя любовь тебя украшала. Ты ярко сиял, когда незаметно пытался коснуться, когда нечаянно ронял важные для тебя признания. Я так сильно хочу взять твои ладони, положить к себе на грудь. Чтобы вновь дать тебе возможность почувствовать, что мы — это нечто большее, стремительно убегающее в даль бесчисленных вселенных, в каждой из которой я тебя обязательно встречу. Сердце никогда не врёт, и я немым криком пытался это донести. Я бы провел пальцем по твоей щеке, тебе нравилось так ощущать моё тепло. Это дарило тебе чувство безопасности. Подумаешь, одно касание, а для тебя совсем другое. На другом уровне восприятия, куда острей, дороже, интимней. Тебе этого было достаточно, чтобы прожить ещё тысячу лет, но безумно мало, чтобы прожить их со мной. Моё спасение, касаний здесь тоже недостаточно. Ты со слезами на глазах смотришь на этот мир, не понимая, то ли из-за любви или ненависти. Все как-то чуждо и одновременно слишком близко. Искусственные реки собственных сюжетов ещё не пережитых жизней заполняют твою комнату, а ты не знаешь, что делать с одной единственной. Усталость тебя целует в бледные щеки, одиночество обнимает, и руки у него, как у самого родного человека, ты уверен, что это мои. Теплые и сухие. С едва заметным запахом сигарет. Кометы ледяных сплетений рисуют косые скулы чернеющего неба, никто не знает о тебе ничего. И ты ни о ком ничего тоже. Зато я успел узнать о тебе все. И о твоём главном страхе, которому было суждено воплотиться в нашей с тобой реальности. Говорят, что главным спутником одиноких людей является свобода. Мол, тем, у кого ничего нет, нечего и терять. Некоторые называют их счастливчиками, а кто-то — несчастными чудаками. Такие люди всегда напоминали мне тени, у которых человеческие черты с каждым днем размывались все больше и больше, а на веках покоился густой туман, под ними — проливные дожди. Их ничего не держит, и не беспокоит, и предоставлены они вроде бы себе самим, что же плохого? Я нашёл плохое и здесь. Небо у таких людей всегда пасмурное, и хоть они говорят, что оно им по душе, где-то в глубине себя все равно мечтают о солнце. У них тишина сначала — главная подруга, а затем — жестокая карательница равновесия. Есть её приходится ложками, продолжая врать самому себе, что так лучше. Что тебе так комфортно. Одному. Наедине с монстрами, которые в детстве прятались у тебя под кроватью, а сейчас — в голове. Такие люди мало спят и вечно молчат, пытаясь услышать в этом мире звуки жизни, найти смысл, который заставит их остаться здесь. У них потухший взгляд и постоянный шум, мир в разы страшнее и люди безликие и бездушные. Они их ненавидят, но сами не замечают, как становятся теми, кого упрекают. Это все ещё живые, но уже утратившие что-то сокровенное, что есть в каждом из нас, то, что делает нас нами. Они живые на словах, а на деле пытаются дожить ещё один день и надеются не проснуться в следующем. Их плачь никто не слышит, он беззвучен или похож на смех, их криков никто не замечает, потому что тишина забирает их себе. Утаивает в дальних уголках среди четырёх стен и злорадствует над свободным человеком, которому нечего терять. Потеря себя, видимо, не считается. Никто не говорит о том, что это самая главная потеря. И ходят эти загубленные и свободные тени следят за несвободными и живыми людьми. Поэтому всякий раз, когда я рассматриваю тени прохожих на улицах, цепляюсь за них и надеюсь не увидеть заплутавшую и одинокую. Мне кажется, что я близок к тому, что бы стать одной из них. Я где-то слышал, что на востоке существует поверье: птицы не умеют грустить, так как награждены вечной свободой. Когда они в чем-то разочаровываются, то надолго улетают в небо. Чем выше, тем лучше. Летят с уверенностью в том, что под порывами ветра высохнут слезы, а стремительный полет приблизит их к новому счастью. Здесь свобода не в наказание, а во благо. Здесь она истинная, а не мнимая. И я бы хотел стать птицей свободного полёта, но думаю, мне суждено стать тенью. В любом случае, при любом раскладе я бы сразу отправился к тебе. Чтобы рядом. Как раньше. Тихой тенью скользил бы за твоим силуэтом и молился за твоё счастье. Или вольной птицей сидел бы под окнами, в которых никогда нет света. Мне бы хватило одного только взгляда на тебя, чтобы успокоиться. Твоя любовь делала меня свободным. И если ты все ещё любишь, я обрету крылья, и ветер станет моим спутником до скончания веков… Теплый дождь и гробовая тишина. Где-то вдалеке едва слышен шум рельс под устремляющимися вдаль вагонами. Необычно тёмный и мрачный лес возвышается напротив станции, где люди прощаются навсегда, где разрываются судьбы, и некогда общая дорогая делит свой маршрут на два. Верхушки елей касаются самых облаков, которые от своей тяжести тянутся к земле. А может быть, не от тяжести, а от одиночества, кто знает. Земля с тёплым радушием их встречает. А за лесом уже виднеется мрак, пророчащий долгую и мучительную ночь. И лепечущие о чем-то своём белокрылые птицы роняют на станцию прощальные силуэты. Рядом два человека, пытающиеся в молчании осознать, что их вечности осталось недолго. А время вместо того, чтобы замедлиться, только набирает оборот. Секунды словно пытаются догнать то время, когда им не давала ускориться ритмика чьих-то сердец. — Я не хочу, Тэхен, — слезы на щеках обжигают куда сильнее, чем было когда-то давно, в начале их пути, — я не хочу… — у Чонгука руки дрожат, и тело совсем не слушается. Он не верит, что сейчас произойдёт самое страшное, то, о чем он старался не думать, но то, чего подсознательно боялся ещё с первой встречи. Он потеряет своего человека. Нет, нет, нет. Это невозможно. Это неправда. Ложь. Кошмар. Да, он спит. Сейчас он проснётся в родных объятиях, увидит, что Тэхен рядом, почувствует его и успокоится. И будет как раньше. И без того жестокий мир не станет еще страшнее. Такое просто невозможно. Их нельзя разделить. — Давай послушаем нашу любимую песню, — у Чонгука слезы градом от этого шепота, предложения и рук, которые в последний раз касаются его лица. Тэхен с такой нежностью и болью смотрит на него, не отрываясь, будто пытается запомнить каждую деталь. — Пожалуйста, нет, ты останешься со мной, — он отталкивает его, прячет лицо в ладонях и чувствует всю несправедливость вселенной в своём сердце. Слезы уже не остановить. Они с ним едины. Они переполняют и не дают возможности дышать. Чонгук не хочет сейчас дышать. В эту минуту ему кажется, что он не заслуживает жить. Вселенная не даёт ему быть счастливым и лишает того самого важного. Того, кто заставлял его верить в обратное. На дрожащих от неверия и внезапного холода руках чувствуется тепло, ни с чем не сравнимое и самое близкое. Это тэхеновы руки. Чонгуку бы ухватиться за них и никогда не отпускать. И слез, которым казалось нет конца, становится только больше. Тэхен сидит перед ним на корточках, целует костяшки, покрытые маленькими трещинами, только бы не плакал, только бы не закрывался от него сейчас. — Я так сильно тебя люблю, Чонгук-и, не прячься от меня, пожалуйста, — он прикладывает лоб к зацелованным рукам. — Мы обязательно встретимся снова. Посмотри на меня. Я хочу запомнить моего маленького Чон Чонгука, который так старается быть самым сильным на свете. — Я не хочу, что бы ты меня запоминал, — он заикается и открывает покрасневшее от слез лицо, — и тебя я запоминать не хочу. Я хочу видеть тебя каждый день и каждую ночь, понимаешь? Почему я должен запоминать тебя и хранить только в своей памяти? Телефонные разговоры или письма — это совершенно не то, что мне нужно. Что нужно нам. Я не хочу прощаться, Тэхен. Почему именно мы… Почему так несправедливо. Не уезжай. — Всякий раз, когда ты закрываешь глаза, я даю себе клятву, что без раздумий спасу тебя, если это будет нужно. Мне не страшно пожертвовать всем, что у меня есть ради того, кто и является моим смыслом, — Чонгук видит в глазах напротив особенный блеск, тяжёлый и печальный. Тэхен старается не заплакать, — Ведь если нет тебя, меня априори тоже. Иногда мир бывает особенно жесток, но я все ещё люблю тебя. Пожалуйста, верь мне. Мы расстаёмся не навсегда. Чонгук верит. Но чувствует, что видит Тэхена в последний раз. И он не может отвязаться от этого тяжёлого ощущения тревоги. Ему снова стыдно за свои слезы, за то, что он так перепугал Тэхена и что ведёт себя чересчур эмоционально. Но прямо здесь и сейчас сбывается его главный страх. Он не может иначе. Когда Чонгук слышит, как быстро бьется сердце Тэхена, он старается не думать о страхе потери. Он прижимается ближе и пытается отдать ему всю любовь, которая только смогла в нем уместиться, пока тот целует его в лоб. Тэхен очень любит его целовать. А Чонгук рядом с ним полюбил объятия. И в эту минуту он все же старается запомнить, как можно больше: тэхеновы поцелуи, его самые любимые глаза, тёплые руки, маленький шрам на шее, шёпот, лёгкую щетину, его дыхание, запах ментоловых сигарет на футболке, который напоминает о вчерашней ночи. У них одни наушники на двоих, а в них всего лишь одна песня. Если небо, если звезды Все упадут на нас Или горы вдруг осыпятся в моря, Я не заплачу, слезинки не пролью, Пока ты рядом, рядом со мной. И если так подумать, каждому человеку надо не много в этой жизни. Чонгук, игнорируя шум приближающегося поезда, думает о том, что все мы просто хотим быть понятыми, принятыми и нужными. Конечно, к этим трём пунктам у каждого свои маленькие дополнения, но они — основа, так называемой, любви. Каждый из нас хочет быть услышанным ровно настолько, насколько это возможно или желается. Каждый из нас хочет быть принятым вместе со всем своим багажом неуверенности и не идеальности. Каждый из нас хочет осознавать, что им дорожат. И вроде бы ничего сверхъестественного, но почему-то это так сложно найти в нашем мире. Возможно, потому что не все готовы не только получать такое, но и давать в ответ. Мы все мечтаем о взаимности этих трех основ, которые просты в понимании, но не легки в исполнении. Все так близко, но при этом кажется таким далеким. Многим страшно не получить того, чем жертвуешь, в ответ, страшно, что не хватит сил дарить безвозмездно. Внутри нас всех есть маленький, даже крошечный, человечек, который нуждается в заботе и в словах: ты мне нужен. Мы все, как бы не отрицали, хотим их слышать просто так. Нужны просто за то, что мы — это мы. Ты отдаёшь, не ждёшь в ответ, но получаешь. И вы действуйте так, потому что хочется. Потому что ваше сердце согласно с разумом. Вы не чувствуете боли, отдаёте себе отчёт в том, что вам нужен этот человек, что вы его готовы понимать и принимать. А он готов все в ответ. И вы в ваше люблю вкладываете эту взаимность, подкрепляете её действиями и получаете, опять же, взаимное доверие. И вы уже в своей взаимности не по одному, а вместе. И несёте это вместе через всю жизнь. Вся трудность — найти своего человека, который готов к этой любви ровно настолько, на сколько и ты, и который вместе с тобой осознает важность этих трех основ для вас обоих. Чонгуку повезло найти такого человека. Но не повезло его потерять. И в глазах родных до боли Он по-прежнему пытался обрести покой. — Видимо, я счастливчик, раз мне удалось узнать тебя, Чонгук. И мне большего не надо для счастья, только твоя любовь в ответ, — по его щекам катятся хрустальные слезы, которые он так старался сдержать. Смотрит в глаза, не пытается отвернуться, только на любимого человека и никуда больше. Только бы он услышал. — Мне всегда казалось, что я очень редко говорю, как сильно тебя люблю. Об этом надо кричать. И я буду. Молчать здесь непозволительно, — Чонгук снова плачет, глядя на Тэхена, пытается трясущимися пальцами убрать слезы с его лица, а он его руку к своей щеке прижимает, закрывает глаза и даёт себе возможность запомнить это касание. Молчит и тихо плачет. — Я буду искать тебя среди прохожих. Я буду любить, Тэхен. И ты люби меня, пожалуйста, тоже. И снова так красиво звучит его имя из этих уст. Моя константа в море переменных… И нет описания тому чувству, когда на место объятий с тем, о ком сердце просит, приходит холод одиночества и тревоги. Стеклянная крошка на сердце, его громкий плачь от невыносимой боли и тоски. Не хватит слов, чтобы передать, как больно рассыпается внутри созданный некогда мир, когда Он с каждой секундой все дальше, когда на руках ещё не застыли его поцелуи и где-то на шее ещё чувствуется свежий узор. И нет оправдания цепями, приковавшим любящего человека к земле, когда ему надо бежать, пока ещё слышен стук колёс. Пока ещё можно догнать. Остановить. Сказать то, что не успел за то долгое время. А даже если успел, повторить ещё раз. О любви надо говорить часто. Её в этом мире всегда будет мало. Так, на станции, где люди прощаются навсегда, Тэхен и Чонгук не стали исключением. И от этого кошмара, увы, не проснуться… Я не вспоминаю и не хочу вспоминать ту станцию. Но на моей щеке по-прежнему тепло твоей ладони. Я люблю. И не проживу долго без этой любви. Ты сам это прекрасно знаешь. Кажется, надо заканчивать. Я и так сказал слишком много. Во мне теперь очень тихо и пусто. Каждый мой атом, нерв и волос знает, что надо иначе. И единственное, что надо мне сейчас — после агонии сделать вдох и умереть. Но я все еще хочу жить и верить, что где-то на другом конце земли живет и верит мой любимый человек. Я буду жить ради тебя. И пусть меня осуждают за это, но я всегда буду выбирать Чон Чонгука. Потому что ты был, есть и будешь моим смыслом.

С вечной любовью и тоской, твой Тэхен.

***

В маленькой комнате на окраине большого города не слышен джаз, шепот и участившиеся сердцебиение. Здесь торжествует тишина, которая пытается затмить тихие всхлипы и едва слышное: «Пожалуйста, возвращайся». На столе разбросаны разорванные бумаги, среди которых виднеются неотправленные письма. Какие-то уже упакованы в конверты, а какие-то еще не дописаны. «Я люблю тебя больше жизни» «Ты мне нужен» «Мне страшно без тебя» «Умоляю, вернись» «Я хочу обнять тебя» Чонгук никому не скажет, что каждую ночь надеется увидеть Его черты во сне. Любимые до боли и по-прежнему родные, как никогда раньше. Он все еще живет с надеждой о их возможной скорой встрече и не верит, что в этом мире они потерялись навсегда. Иногда ему кажется, что он просыпается в родных объятиях, тогда он снова думает, что его реальность — это страшный кошмар, и он просто не может проснуться. Но ничего, Тэхен его обязательно разбудит, скажет, что пора собираться и что холодильник совсем пустой и сегодня придется заказывать на дом, потом будет долго думать о чем-то своем на балконе, рассматривая серые многоэтажки. Чонгук уже не будет спать, но все еще будет делать вид, чтобы дождаться Тэхена, который ляжет к нему и разбудит уже поцелуями в макушку или своими мыслями о вечном. И он действительно снова ложится к нему, обнимает со спины и говорит, что на улице слишком дождливо и лучше остаться дома, а еще что у него уже есть парочка идей для сегодняшнего дня. Они обсудят планы на день, поспорят на тему искусства и нравственности, потому что Тэхен вчера начитался каких-то статей перед сном. Все будет хорошо, Чонгук в этой реальности просто хочет заснуть. Чтобы услышать, как закипает на кухне чайник и как Тэхен ворчит из-за того, что не может найти свою футболку, чтобы посмотреть на него еще раз и. борясь со слезами, обнять и никогда не отпускать, и только говорить о том, как сильно любишь. Чонгук во снах в их любимой квартире с любимым человеком пытается выяснить, куда лучше поставить новый диван и куда деть старый, а потом слышит, как Тэхен включает колонки и понимает, что сейчас не до перестановки. В этом доме очень любят музыку, а танцевать под нее вдвоем — еще больше. И Чонгуку очень нравится это приглашение. Он с радостью проведет это время с Тэхеном. Здесь даже думать не надо. «Я — раб моих таинственных, необычайных снов» И так бывает в этой жизни, что люди теряются и не могут друг друга отыскать, хотя, казалось бы, что сложного, найти того, кого так сильно любишь, кем дышишь до сих пор. Так и ломаются люди, Так и теряются среди миллиардов других, Так и мечтают встретиться снова, И трепетно шептать о любви. Но, увы, каждое утро Чонгук просыпается в серой реальности, в пустой, новой квартире, которая давит на него своей тишиной. Эти стены ни разу не видели света и теплых лучей золотого солнца — окна здесь всегда зашторены. Они не слышали здесь слов о любви, только тихий плач и сожаления. И одно единственное: «Пожалуйста, возвращайся».