Выходной

      Солнце неизменно восходит в 5:53. День зимнего солнцестояния — выходной командира рыцарского ордена.       И этот день он намеревался провести с благом для всей Парфедии: «Посторонись! Дело к профессору!» Одаривая мешанину толпы лучезарной улыбкой, выученной и доведенной до идеала, он стремительно шагал вглубь коридора, освещаемого лишь парящими над кандилябрами голубоватыми язычками пламени. Без треска. Без фитилей. Без воска.       Чудное место. Под стать Эспрессо.       Шаг его становился шире, удивлённые возгласы оставались где-то позади, ненадолго задерживаясь в бесконечной мирской симфонии. Остался лишь лязг, скрип и собственное дыхание. Что ему сказать? Эспрессо, моя душа! Не обессудь меня, забылся!       Вот он стоит возле этой двери: позолотые буквы складывались в звучное имя; под ним надпись таким же символами — сокрытое за дверью — лаборатория.       Лаборатория Эспрессо.       Снимает перчатку и производит два удара костяшками. Спустя пару вечных мгновений дверь нерешительно приоткрывается. Взгляд из-под очков. Скорее обиженный, чем удивленный. В воздухе виснет риторический вопрос: на кой черт ты притащился в академию? Бескровные щеки наливаются едва проступающим румянцем. Эспрессо выжидает: не говорит ни слова.       — День, милый… добрый, — виновато молвит рыцарь, невольно скользя взглядом по чужой шее. Скрыта за волосами и поднятым воротничком. Не разглядеть.       — У тебя выходной, — как можно более небрежно бросает он, поправляя оправу.       — Как и у тебя.       Эспрессо ступает к нему из проема настороженными кошачьими шагами. Оказывается слишком близко — приходиться задрать голову: «Ну же? Объясняйся. Ты же так любишь поговорить.» Эти слова ему заменяет острый взгляд, направленный в чужие глаза — глаза цвета морских волн; взволнованные и неспокойные. Отражение души.       Профессор смотрит почти испытывающе. Нелегко приходится его немногочисленным студентам, но как же страшно он им завидовал! Ни за что в этом не признается. Извечная белизна его лица совсем сошла на нет. Больше уже не походит на античную статую. «И вернулся смертный облик небесами благословленному.»       Идиот.       Страшное осознание. Но не Эспрессо же, верно? Эспрессо уж точно не идиот. Такая глупость, если подумать, но к такому он не привык. Это Эспрессо никогда не перестает думать, уходя в чертоги своего затуманенного разума, меж теней выискивая свет, что тот никогда ее явит. Мадлен всегда рядом, обрамленный нимбом мягкого звёздного сияния, но Эспрессо прямой мост к искомому был не интересен. Страшный соблазн. Маг не раз пытался его сжечь — безуспешно.       И если подумать, достаточно глупо…       Приятная теплая теснота на мягких простынях; мягкий цветочный запах вытесняет арома кофейных зёрен; чужой локоть упирается ему в ребро. Эдем возрос на пепелище. Обветренные губы на его лбу. Ресницы предательски дрожат. Явственно чувствует чужую полуулыбку, а потом она исчезает, следуя за скрипом половиц.       Мадлен склоняет голову и жмурится. Пушистые непослушные волосы Эспрессо, насильно прилизанные лаком, оказываются совсем близко. Едкий запах перебивает аромат чего-то сладкого, еле уловимого и слишком привычного.       — Я, — нервный смешок, — забыл что у меня выходной. Думал, приснилось, — роняет голову на его плечо.       — И часто тебе подобное сниться? — мягко спрашивает Эспрессо.       — Могу ли я сказать, что ты есть мой забвенный сон, в котором заключены все мои мечтания. Или, по-твоему, слишком пошло?       Он научился варить кофе в турке, смаковать его горечь и терпкость; невольно представлять вкус его слегка потрескавшихся губ. Presque réalité — presque pas un rêve. Зрачки удивленно расширились, Эспрессо принял сакральный напиток, и вкусив его, кажется, признал настоящим: «Неплохо… особенно для тебя…»       — Ужасно, — Эспрессо позволил себе легкую улыбку.       — Пахнешь моим шампунем, — смеется Мадлен. — Действительно, то был не сон.