Белые розы, что стали красными

Уже долгое время врата Святыни открывались лишь выборочно. Товаров от приезжих торговцев не хватало, они сами не видели смысла приезжать, кроме как ради спокойствия, поэтому и тишина оставалась даже на площади. Под уговоры Куприяна, его льстивые литературные речи человека, что точно читал что-то помимо церковных текстов, Еань предложил Его Святству установить небольшую доску с объявлениями недалеко от подножия Церкви. Так доски было бы легче вбивать в землю, а не в дорогу. Тот согласился, обстриг кусты роз, чтобы те не мешались. Предложил инструменты. Со временем под доску стали ставить несколько ящиков с одеждой всем нуждающимся. Редко даже иногородние торговцы клали свои старые обшитые вещи и монеты. Еань же стал так называемым «смотрителем доски» – аккуратно складывал даренное, заносил в Церковь, если на улице шел дождь. Работал молотком, если требовалось. Вбивать гвозди в дерево оказалось легче, чем в подошву чьего-то башмака. К первым новостям о войне, в ящики стали класть теплые вещи, кусочки рафинада, укутанные в куски ткани или марлю. И каждый день у доски было все больше людей. Мальчишке же пришлось узнать об этом одному из первых, от Его Святства. И записать своим почерком на листе объявление, которое следовало после вывесить на обозрение каждому. Руки все еще не привыкли к таким важным делам, когда Его Святство в один из дней просто посадил его писать под диктовку. И буквы выходили дерганными из стороны в сторону. Но тогда тот просто кивнул, будто зная, что после этого мальчишка будет оттачивать почерк и сидеть в издательстве Лебедевых. К доске не хотелось приходить, даже смотреть в ее сторону. В один из дней, придя после работы с кусочком сала, Еань увидел сборы отца. Тот стоял и смотрел в зеркало над раковиной, поправляя свой старый китель. Он уже не был единственным кормильцем в их небольшой семье. Если что, мальчишка сам мог приготовить себе обед или ужин, сам лечь спать. Имел какой-никакой заработок, который в особо удачные дни был даже выше отцовского. Все отмечали, что это из-за фамилии. Кто ж возьмет бывшего крестьянина на высокооплачиваемую работу? А Еань вот – Чабров-Наузницкий, значит, из богатой семьи. Хотя и ожидания всегда шли соответствующие, только не от отца. — Поделом все будет, Еняша. Вернуся. — обнял его за шею отец и почти что прижал к груди. А у мальчишки по щекам потекли слезы. Снова будет один. В пустом и холодном доме. — Слезы утри. — говорит мужчина, большим пальцем стирая его слезы с щеки, оставляя красный след. На нервах он стал повторять, что где стоит и что делать, будто мальчишка до этого всего не знал. В моменте быстро собирал вещи. Предложенный кусочек сала он разрезал на две половинки, завернув одну с собой в марлю и сунув в карман. Мужчина советовал, к кому сходить за советом или с какой проблемой. — Ключи от замка! — вспоминает мужчина и приподнимает кружевную занавеску, указывая на подоконник у входной двери. — Один от дома, второй от усадьбы. Видно, думаю, где какой. Мальчишка лишь кивает, смотря на покрывающейся ржавчиной ключ. В горле оставался неприятный ком. Мужчина поправил волнистые пряди мальчишки, убрав их за уши, и вздохнул, снова заверив, что будет в порядке. Когда отец ушел прощаться с друзьями и знакомыми, мальчишка не знал куда деться и все время вспоминал о доске с объявлениями, ящиках теперь для военных. Он убрался по всему дому и приготовил ужин, надеясь, что отец придет ночевать или поест перед последним уходом. Еще раз заглянет в дом. Но уже становилось одиноко, и мальчишка смотрит на подоконник. Подходит и забирает ключи. Выходит из дома, по-привычному вешая замок и запирая его. Несколько раз дергает, не спадет ли. И идет вдоль улицы, все еще не понимая точно, зачем. Хотелось просто развеяться. Казалось, все жители знали место каждой усадьбы в городе. Большинство семей давно там не жили – их потомки либо образовали с кем-то семьи, либо просто ушли из жизни, не оставив наследников. Память о них стерлась вплоть до фамилий. Самые большие комплексы оставались по правую руку Божества и образовали из себя несколько объединенных гостиниц или таверн. Усадьба, что стала пристанищем Чабров-Наузницких, находилась в конце соответствующей улицы. Основной дом, гостевой, разложившиеся крестьянский домик и пара хранилищ. Небольшой сад и огород давно были отданы под власть природы и подстригались лишь когда мешали соседям. Просто без мыслей, подходя к белокаменным стенам, Еань взглянул на угловатый двухэтажный дом, что стоял последним на улице. Созданный из чистого известняка, с выбитыми тонкими орнаментами и высокими арочными окнами с резными наличниками, он все еще сохранял свою прежнюю красоту, хотя и прошло больше века. Когда-то в нем бушевала жизнь, росла матушка со своим братом, читала книги, принимала гостей. А дедушка, как в рассказах, лечил людей. И мальчишка неуверенным шагом ступает на порог, со скрипом открывает дверь родным ключом. Входит в прихожую и сразу закашливается от поднимающейся в воздух пыли. Мальчишка поправляет один из стульев, что стоял посреди дороги, аккуратно ставя его к стене у небольшого зеркала, в котором нельзя было даже разглядеть отражения. Чуть дальше шли переходы в три комнаты. Впереди была бальная – пустая и одинокая, но с величественными высокими потолками с повторяющимся узором лепнины, напоминающим кольца с четырьмя лепестками или цветущие ветви, плавно переходящие друг в друга. С особой внимательностью мальчишка заметил, что высота потолков и узор лепнины были и в других комнатах схожи. По правую сторону были расположены кухня и склад, особо ничем не примечательные. Мальчишка даже не мог представить, чтобы хозяева туда заходили. И он направился в сторону гостиной, замер от волнения. Это была единственная комната, обшитая уже ветхими обоями, цвет которых стал намного серее, мокрее. Но на стенах висели расписные пейзажи, рука автора которых затерялась среди пожелтевших слоев краски или была указана на развороте рамки. На полу расположился огромный ковер, чем-то схожий с тем, что был у него в комнате, дома. Только намного больше. На нем стоял небольшой чайных столик с сервизом, пара кресел и диван, направленные к камину. Казалось, или это просто фальшивые воспоминания, что кружили по дому, что тот все еще грел. Легкой осторожной рукой мальчишка прикоснулся к камням каминной кладки. Они были теплыми. На самом камине стопкой лежало несколько книг, рядом располагался канделябр и пара скрученных пучков трав. По сторонам от камина и у стен стояли высокие книжные шкафы с всевозможной литературой. И был подъем наверх. Здесь бабушка с дедушкой принимали гостей, матушка читала книги и литературные пьесы или обсуждала их с братом. Приводила Ангела и делалась с ним своей литературой, возможно, читала и пересказывала ему все, что знала. Здесь же и знакомила отца с родными... Обедали и ужинали в просторной столовой, что шла дальше. Стол был длинный, будто мог принять десяток гостей. Букет цветов посередине давно опал, превратившись в вечную скульптуру. Весь дом превратился в заброшенный памятник. Аккуратно, цепляясь за перила и боясь, что отсыревшие ступени проломятся, мальчишка поднялся на второй этаж. И встретил три спальни и кабинет. Спальни были схожи между собой, чем-то напоминая то, что было при матери дома – просторная кровать, будуар или столик, прикроватная тумбочка и шкаф с небольшой литературой, разными баночками, тканевыми куклами с набитыми животами. В кабинете был отдельный письменный стол с креслом, множество разложенных и упавших на пол листов бумаги. Под потолком висели связки сушенных трав, нити от которых либо оборвались, либо стали началом длинной сети паутин. Балкон был представлен лишь перилами с цветами, будто находясь внутри дома. Но с него был виден небольшой сад и огород, хотя границы между ними почти что размылись. В коридоре были расположены нарисованные портреты семьи – Иианис в низкой шляпе и с небольшой улыбкой, строгая Аристея, Алоний и Нимфадора... Все они были одеты в красные наряды с небольшими орнаментами пуговиц под золото, что повторяли узор лапнины. Это был символ определенной семьи, как розы у Божества. Лицом матушка была похоже на бабушку, такой же тонкий и будто бы немного строгий, собранный вгляд, тонкие длинные брови, узкий изящный подбородок. Хотя тонкие губы и нос были схожи с дедушкиным. Мальчишка долго смотрел на изображение Чаброва Иианиса. Он был похож на него, будто бы им вдохновлялись, создавая мальчишку. Такие же темные большие глаза, более густые брови, цвет волос.. По портрету только не было ясно, опущен ли кончик носа у дедушки также, как у него. И Иианис в сокращении было схоже с его именем – Иан, для мягкости Иань... Смотря на эти старые портреты и протирая их от пыли своим рукавом, мальчишка не чувствовал внутри ничего. Ничего того родного, что кричало бы или грело. Это была история. Отчасти его. Лишь отчасти. Он никогда не ходил по подобным домам, да и представить себе этого никогда не мог. Он не носил подобные одежды и не читал подобных книг. А портрет? «Нимфадора, 1693 г».. На нем матушке около 16 лет. И мальчишка не узнавал ее черт лица, ее улыбки. Только сравнивал с чужими. Она не была такой, какой он ее помнил. А помнил ли когда-то? Его ничего не связывало со всеми портретами. Мог ли он называться фамилией, к которой не принадлежал? Мальчишка оставил портреты, осторожно спустился и вышел из усадьбы, закрыл ее на замок и вздохнул, убрав ключ в свой карман. Домой возвращаться не хотелось, ведь теперь внутри пусто. Не будет горячей печи и запаха сваренной каши. Но мальчишка с небольшой надеждой все же подошел к дому и увидел неизменно висящий замок. Не пришел. Мальчишка почти сразу же отвернулся и направился к площади, к Церкви. Внутри нее всегда было тепло и по своему уютно, что стало уже чем-то привычным – шум и гам таких же прихожан, когда те затевают уборку или поют песни, готовятся к праздникам. Или храп в ночи, будто каждый старается перехрапеть друг друга, кто громче. Мальчишка начал подниматься по ступеням, когда взглянул на доску. Кто-то без него убрал ящики на ночь. У дверь он перекрестился три раза, слегка поклонился и произнес несколько строк. И зашел. Многие уже спали, да и никто не ждал его. Мальчишка тихо, на ощупь, прошел через кельи в кабинет и увидел одиноко сидящего Его Святство, что читал книгу у себя за столом. Одну из тех, что сам Еань перечитывал и цитировал у себя в дневнике. — Его Святство... И тот поднимает взгляд. Его лицо ярко освещается светом свечи. Мальчишка быстро взглянул на свою сумку, которая теперь висела будто бы тяжелым грузом. Он неуверенно, слегка дрогнув, провел рукой по лямке, открыл сумку и достал материнский дневник. Мальчишка подержал его какое-то время, перед тем как взглянуть в глаза Его Святству и протянуть книгу. — Его Святство, возьмите. — сказал Еань чуть тверже, хотя голос и губа слегка дрогнули. — Могли бы в записях своих фамилию мою мне поменять? Тот принял дневник, аккуратно отложив его в сторону, встал и начал спрашивать причины, что за день произошло. Простые вопросы, на которые в самом деле не требовал ответа. Он достал записи из своего ящика, смочил перо в чернилах, постучав то о чернильницу. И передал мальчишке. Еань взял перо, глянул на список, слегка нахмурив брови, всего на секунду, и перевел взгляд на мужчину, все еще неуверенный, но не в душе, а в действии. — Не счется ль это грехом? Он легким поворотом головы получает ответ. И перечеркивает, почти закрашивает два слова и тире.