Кайрос

***

      Гореть страшно. Сгорать отвратительно. Особенно от проклятия, на которое подписался собственноручно. Гарри следит за следами в башне на карте Мародёров с красивой подписью звучного имени и в сотый раз перемалывает собственные чувства.       Часы бьют двенадцать. Филч не особо следит за старшим курсом – видимо, поддерживает мысль о том, что ребятам и без того досталось – а потому просто проходит мимо редких учеников. Один из них уже которую ночь рассматривает звёздную россыпь над своей головой, вглядываясь в темноту и задавая бесчисленное количество вопросов.       На любые попытки хоть как-то наладить контакт Малфой либо смотрит с открытым подозрением, либо сразу отвечает отказом или уходом. Остро держит дистанцию, чуть ли не вилами в Поттера тычет, чтобы отошёл и не приближался. А ему то и остаётся, что со стороны наблюдать, как Драко с однокурсниками фразами перекидывается, смеётся изредка и занимается в библиотеке по вечерам. На излюбленной карте глаза автоматически уже находят до боли знакомое имя, что плавно наворачивает круги по башне.       Нет, Драко никого не ждёт. Он никого не ищет и ни в ком не нуждается, он просто наслаждается собственными мыслями и тишиной. Очевидно, Гарри слишком болтливый и шумный для него, но он честно готов молчать и смотреть преданным щенком, лишь бы хоть минут десять в сутки быть ближе, чем на расстоянии десяти метров. И что делать, если Малфою это мешает?       Каждую попытку поползновения в его сторону он обрубает на корню. Сжигает щелчком пальцев все зачарованные на занятиях записки, даже не прочитав, не притрагивается к угощениям, отправленным эльфами на обеде, игнорирует даже окрики в коридоре. Мерлин, Драко скоро вообще перестанет на него смотреть, и это окончательно сведёт с ума. Ни для кого в Хогвартсе уже не секрет, чего добивается Гарри, и никто, собственно, не против, потому что всем относительно всё равно, вопреки тому, что слухи здесь разносятся быстрее ветра.       Правильно. Всем всё равно, и Драко не исключение. Гарри один тут мучается и давит себя этим равнодушием. Он тянет к нему руки, но пальцы каждый раз как гильотиной обрубает, и инстинкт самосохранения давно забыт. Как новая цель в жизни – бесконечно таскаться за его бледной рукой, по собственной воле сев на этот короткий поводок. А бывший враг даже и не знает о том, насколько хрупкую вещицу держит в руках. Вертит её, крутит и так и сяк, но наверное точно знает, что она ему не нужна. И Гарри с тоской (или надеждой?) ждёт того момента, когда он наконец выкинет его глупое сердце, разобьёт и забудет.       Говорят, если тебя тревожит что-то слишком сильно, ты переживаешь это событие дважды. Поттеру кажется, он успел пережить этот момент уже сотни, тысячи раз. Он переворачивается на другой бок, слегка сминая карту по привычным для такого положения сгибам. В комнате темно, но имена подсвечиваются тусклым золотом. Глаза гипнотизируют выжженные на рёбрах буквы, пока голова наливается свинцом от переизбытка мыслей и всевозможных исходов. Чувств внутри так много, что кажется, уже можно ими плеваться. Но чаще всего они, конечно, предпочитают слезами выливаться из глаз и впитываться в подушку. Позор, да и только. И дальше так продолжаться не может.       Он вскакивает с кровати и наскоро одевается. Вчера выпал первый снег, и времени мало. Либо он решит всё сейчас, либо сгорит в этом Адском пламени заживо, без шанса на дальнейшую более-менее счастливую жизнь.       Ступени быстро меняются, отходит в сторону портрет спящей Полной Дамы, тихие шаги шуршат в пустоте тёмных коридоров. Следы с именем не двигаются, всё так же стоят у перил, и Гарри прибавляет шагу.       На двери надпись "подниматься строго запрещено", но она благополучно игнорируется. Горячие пальцы касаются холодного дерева и, кажется, начинают шипеть от контраста температур.       В башне прохладно. Северный ветер, что несёт первое дыхание подступающей зимы, не щадит никого, покрывая инеем учебные вещи и артефакты. И никого, кроме него и танцующих снежинок, здесь нет.       Внезапно на затылке чувствуется прохладное древко чужой палочки, что слегка дрожит. От холода?       – Какого чёрта, Поттер?       Драко кривит губы и задирает голову, прямит спину, готовый к драке. Гарри оборачивается, измученный, уже готовый сдаться. Да что уж там, он уже давно...       Палочка тычет в горло, и он примирительно поднимает руки. Чёрт, свою же палочку в комнате оставил.       – Что ты здесь забыл? – язвит юноша тихо. – Разве героям-выпендрёжникам не время спать?       Гарри хмурится.       – Выпендрёжникам?       – Да брось, Поттер, – Малфой усмехается, но напряжение не исчезает. Гарри замечает лёгкую дрожь и понимает, что тот уже довольно долго находится здесь в достаточно тонкой одежде. – Если ты думаешь, что я не понял твоих мотивов, то ты глубоко ошибаешься. Советую тебе найти кого-то менее занятого, чтобы у вас было время на этот спектакль.       – О чём ты говоришь? – Гарри боится поднять глаза, заглянуть в чарующее серебро, ибо скорее всего в лицо Малфою вылетит целый рой идиотских бабочек, что крылышками царапают нутро, поэтому он гипнотизирует чужую ладонь и палочку.       – О том, что мне уже порядком надоел твой цирк, – чеканит он и резко хватает Поттера за грудки, с силой прижимая к стене. – Оставь меня в покое. Развлекайся с кем-нибудь другим, если хочешь позабавить публику. Мне это не интересно.       Глупая, но вместе с тем, кажется, правдивая догадка пронзает мозг, и он всё же сталкивается своим взглядом с чужим, стальным и серьёзным. Гарри смотрит с сомнением и беспокойством. Неужели же...?       – То есть ты думаешь, что всё, что я делал, было исключительно смеха ради? – он вглядывается в лицо напротив и замечает за долю секунды мелькнувшую новую, незнакомую эмоцию. Понимает, что попал в точку, и волны чувств топят разум под собой. Он хватает Драко за плечи и меняет их местами, успев придержать его голову рукой, чтобы не ударился. – Ты серьёзно думаешь, что я тут уже Мерлин знает сколько времени добиваюсь хотя-бы возможности подойти к тебе ближе, чем на полкилометра, только лишь ради того, чтобы позабавить других? Ты совсем идиот?!       Ошарашенный, Драко быстро сменяет шок на привычное раздражение и скидывает с себя чужие руки.       – В школе что, люди закончились? – рычит он. – На кой чёрт ты вообще ко мне привязался, придурок?!       – Может, потому что я влюблён?       Гнев плещется в крови и мешается с адреналином. Сказанное – кол в сердце, что сейчас вырвали, потянули за нить, и только от дальнейших слов будет зависеть, вытечет оттуда вся кровь с жизненно важными силами, или же даст благодать и там прорастут цветы.       Драко застывает и смотрит так, будто не верит в сказанное. Ощущает, как воздух вокруг них замер, как искры электричества проскальзывают между рваными вдохами. Неловко тычет пальцем в себя с немым вопросом, и Поттер, видимо, не собирается усмирять свой пыл – наоборот, подливает масла в огонь и кивает.       – В тебя, чёртов ты недотрога. И Мерлин тому свидетель, как я уже устал от всего этого! – он смотрит, разгорячённый своей откровенностью, отходит и поднимает глаза к потолку в надежде скрыть хоть что-нибудь, чтобы не заколотить себя в этом гробу на все гвозди. – Каждое чёртово утро просыпаться с радостной мыслью увидеть тебя снова, и после сразу же умирать по этой же причине. Каждый день пытаться сделать что-то, чтобы приблизиться хоть немного, но собирать отказ за отказом, смотреть тебе вслед и сжимать кулаки – я устал от этого дерьма.       Праведная речь эхом разносится по башне, вместе с ветром путает волосы и мысли Малфоя, и палочка выпадает из ослабевших рук.       – Каждую чёртову ночь видеть тебя во сне, признаваться миллионы раз, разговаривать с тобой, касаться, но не ощущать тепла – и знаешь, пусть даже так. Хоть где-то мои надежды оправданы и осуществимы, – Гарри зарывается рукой в волосы и слегка оттягивает, возвращаясь взглядом к Драко. – И я не прошу сейчас у тебя чего-то запредельного, не прошу даже дать мне хоть какую-то поблажку. Я говорю это для того, чтобы ты просто знал о моих настоящих намерениях и не думал, будто с тобой я могу поступить так отвратительно, как использовать на потеху окружающим.       Голова слегка кружится. Запал смелости пропадает, и на место ему приходит усталость, что наливает конечности железом. Руки безвольно падают по бокам, пока ветер уносит с собой остатки громких звуков. Малфой не реагирует – что ж, это изначально не было хорошей идеей, но Поттер надеется, что теперь он сможет жить дальше, оставив это позади.       – Я больше не потревожу тебя, – почти шепчет, чтобы не было слышно дрожи в голосе. – Оставлю в покое, как ты и просил. Мне жаль, что заставил тебя думать о своих чувствах в таком ключе.       Разворачивается, уходит. На этой башне пытается оставить всё, что успело возыметь хоть какое-то значение для его глупой души, оголяет нож, дабы зарубить этих крылатых созданий, для которых, увы, не создан.       Но мозг не успевает обработать то, что почувствовала рука, поэтому он останавливается, только когда чужая ладонь крепче сжимает за предплечье и тянет назад. Немой вопрос смешивается с тоской и непониманием, когда в серебре напротив неожиданно играют краски.       – Ты идиот, Поттер, – сообщает он и бегает взглядом по стенам. – Точно, совершенно точно идиот.       Он позволяет себе слегка улыбнуться и потянуть Гарри обратно, на себя. Движения вмиг отчего-то мягкие и плавные, Малфой не отпускает руку и заглядывает в зелёные радужки.       – Ты делаешь не правильно.       Тоску сменяет замешательство. Отлично, что ещё он в своей жизни делает не правильно? Хочет уйти, но остаётся послушать поучительную лекцию напоследок.       – Я не люблю пафос, Поттер, – Драко отворачивается и закусывает губу в попытках скрыть улыбку. Всё ещё крепко за руку держит, сквозь бордовый свитер чужой бешеный пульс считывает. – Не люблю делиться, я же собственник. Попробуй ещё раз. Если хочешь что-то сделать, сделай так, чтобы заметил только я, а не вся чёртова школа.       Он буквально слышит, как в лохматой голове скрипят шестерёнки. Взгляд невыносимых глаз проясняется с каждой секундой, снова наполняется жизнью и чувствами. Теперь он совсем не похож на того Поттера, который собрался уйти отсюда минуту назад. Мерлин, какой же он...       – То есть ты...       – Да, гриффиндорский ты придурок. Мог бы спросить и раньше.       Цветы внутри щекочут и наполняют лепестками всё тело. Кажется, сделайте порез – и вместо крови из раны покажутся бутончики. Эти американские горки несут его ввысь, и переизбыток кислорода заставляет задыхаться этим запахом первых морозов и морской соли. Гарри в порыве налетает на Драко, сгребает в охапку объятий и утыкается носом в шею, запечатывая этот момент на три тысячи замков в памяти, чтобы никогда больше не забыть. Сейчас единственный момент, когда Малфой позволяет, когда неловко кладёт руки ему на спину, как слегка сжимает ткань свитера, стоит Поттеру провести носом вдоль синеватой венки. Голову снова кружит, но уже от всего Драко, что пыльцой таких маленьких деталей оседает на коже и в лёгких, в крови и костях как самый важный компонент.       И он сам в который раз вручает ему свой изношенный поводок.

***

      – Эй, Драко, – зовёт Блейз, обшаривая парту вдоль и поперёк. – Что-то давно тебе записочек никаких не присылали. Неужто герой отвязался?       – Угу, – кивает он и плюхается на скамейку, вытаскивая учебники. – Во имя Салазара, надеюсь, он нашёл себе новую игрушку.       Забини фыркает. Вот так и доверяй всяким знаменитостям. Поматросят и бросят, ничего нового. Скука смертная...       Он вальяжно выплывает из кабинета, попутно успевая проворчать под нос о несправедливости жизни и однообразных буднях. Стоит только его спине скрыться в коридоре, как из середины учебника вываливается маленькая зачарованная записка, вызывая неконтролируемую улыбку.       "Приятный день стал ещё лучше, стоило мне проснуться и подумать о тебе. Надеюсь, утро у тебя началось так же прекрасно Г. П."       Он сворачивает её и убирает во внутренний карман рубашки – к остальным пяти за эти два дня. Чувствует пристальный взгляд, оборачивается и сталкивается с обеспокоенностью в пронзительных глазах за стёклами очков. Драко только наигранно серьёзнеет и кивает, мол, уже лучше, одобрено.       И коридор вдруг становится светлее.