Ещё один раз

До общения с клиентами Леви допускали только в случае крайней необходимости. Объяснимо: кофе он готовил лучше всех, но если вставал за кассу, выручка всегда мистически падала минимум на четверть. Ну не умел он в сервис: его «Как зовут?» гармоничнее звучало в ряду с «Чё ты пыришь?», чем с «Какую обжарку предпочитаете?». Сарочка — его бессменная коллега и ангел-хранитель со дня вступления в должность вообще не понимала, как он эту работу получил. На собеседовании, вроде как, коммуникативные навыки проверяли. «Через постель», — таинственно шепнула ей как-то Лея. «Милостью Адоная*», — дружелюбно пояснил Леви. На самом деле ответ был, конечно, «еврейское лобби». Ну не могли Леви Аккермана, пусть даже и отсидевшего по малолетке, не взять в кофейню при синагоге. Синагога была прогрессивная, кофейня — молодежная, а все равно по субботам благочестиво закрывалась. Наступил как раз один из тех светлых и коммерчески благополучных дней, когда Леви все время предстояло провести за кофемашиной, а Саре — оберегать его от общения и разогревать сэндвичи. Леви перевязывал свою дурацкую зеленую косынку в ожидании очередной порции эспрессо. На голове у него помимо банданы красовались проклятые оленьи рожки — это такой предрождественский маркетинг. На вопрос о том, кто, собственно, родился у иудеев, управляющий мрачно сказал «ты» и всучил рога. Их Леви поправил тоже, и как раз в этот момент за спиной у него раздался детский голос: — Я буду какао! Леви улыбнулся сам себе: дети — это хорошо, а через секунду улыбаться перестал. Так и замер, глядя на железный кувшинчик с эспрессо, не в силах ни обернуться, ни пошевелиться. — Какао с сахаром, пожалуйста. И американо… Средний, — это был голос Эрвина Смита. Было ещё пару раз в жизни — в этой жизни — когда Леви, кажется, слышал голос кого-то из старых знакомых. Но всегда обманывался. Сейчас — он спиной чувствовал — ошибки быть не могло. — Ты чего застыл? Заказ слышал? Леви дернул плечом. Потом обернулся. И увидел Эрвина. Точно такого же, как тогда. Не как в последний день, на крыше в ебаной Сигансине, когда под слишком резко проступившими на мертвом лице скулами лежали синие тени, нет, таким же, как в тот день, когда Леви валялся в грязи Подземного Города у Эрвина под ногами и понял, хотя и не признался себе, что пойдет за ним до самого ада. У Эрвина были его, эрвиновы, голубые глаза, его светлые волосы, так же, как и тогда, зачесанные назад — разве что куда небрежнее, живее. На вид ему было что-то около тридцати. Ну да — прикинул Леви — ему самому скоро двадцать пять. На Эрвине было серое пальто, темный свитер с горлом и почему-то очки в тонкой светло-золотистой оправе (Леви не помнил у командующего проблем со зрением). А еще на плечах у Эрвина сидел неопределенного пола и крайне довольный жизнью ребенок. Ребенок увлеченно тянул его за волосы, а Эрвин (конечно) не злился, а только придерживал за ноги и что-то ворчал. Ребенок, скорее, все-таки, девочка — решил Леви — лепетала что-то в духе «Ну па-а-ап, не ругайся, я как в Рататуе». Папа и не ругался, он рассматривал сладкое на витрине, а Леви вдруг понял, что все в порядке, теперь все будет в порядке, а еще — что он сейчас заплачет. Или упадет в обморок. — Прием! — Леви дернулся, и сразу отвернулся к своему кофейному агрегату. Нормально, он перед титаном ни разу в обморок не падал, и сейчас не упадет. Ноги держали совсем плохо. — Леви! — Я слышу, — ответил громко. Собственный голос немного взбодрил, и он управился быстро: доделал флэт-уайт для своего друга-раввина, который уже минут пять ждал у стойки, а потом вложил все свое мастерство в какао и американо. Получилось, кажется, хуже обычного. По крайней мере, запах Леви устроил не до конца, но его вообще мало что устраивало в этой жизни. Сердце колотилось. Он понес два стаканчика к стойке. Не глядя на Эрвина. Поставил — с мягким стуком. — Не успела спросить ваше имя, но это для вас, — лучезарно улыбнулась Сарочка, которая уже давно привыкла, что Леви вслух с клиентами не разговаривает. — Эрвин, — сказал мягкий голос, и Леви глубоко вдохнул. А потом поднял голову и увидел, как Эрвин говорит «спасибо», глядя прямо на него, Леви. На секунду Леви показалось, что тот все помнит: таким привычным был его взгляд. Все встало на свои места. Но потом Эрвина дернули за волосы: он отвлекся, улыбнулся — счастливо, так тепло, как никогда на памяти Леви не улыбался — похлопал слегка свою дочку (а это была его дочка?) по ножке. Поднял вверх стаканчик с какао. Девочка сказала «спасибо». Конечно, у Эрвина вежливая дочка. У Эрвина есть дочка, так выходит. До Леви доходило медленно. — Не облей меня, Майк, — сказал Эрвин весело. Нет, значит, все-таки это такой длинноволосый мальчик. Майк… Голова шла кругом. Почему Майк? Эрвин снова посмотрел на него и улыбнулся, так же тепло и мягко, что дух захватило, и Леви нахмурился, отвернулся, поправил рога, быстро выпустил пар из насадок, скинул в мойку посуду, развернулся снова: Эрвин, кажется, собирался уходить. Леви уже хотел бежать за ним (потому что ну а как он мог его отпустить, даже ничего не помнящего, как он мог не сказать ему: «Эрвин, ты был прав, за Стенами были люди, Эрвин, я люблю тебя, я скучал, я не могу без тебя, я не смог без тебя, Эрвин Эрвин Эрвин…»), когда Эрвин остановился сам. Он и не собирался никуда уходить: поставил на столик у окна свой стаканчик, а потом аккуратно спустил Майка с плеч на стул. Сделал пару глотков, что-то напечатал в телефоне. Дал Майку салфетку, снова что-то напечатал. А потом направился к стойке. Леви приморозило к месту: он стоял и смотрел. Эрвин перегнулся через стойку в том месте, где предполагалось забирать готовые напитки. Широко улыбнулся. — Леви, если я не ошибаюсь? — спросил с вот этой своей новой и незнакомой, мягко-веселой интонацией, и Леви понял, что ужасно устал за все эти годы без него. И что никогда не слышал его голос таким. Он кивнул. На ответ вслух сил не осталось. — У вас очень вкусный кофе, Леви. — Рад, — хрипло буркнул Леви, потому что на большее не был способен. Эрвин рассмеялся почему-то. — По каким дням вы работаете? — По будням всегда, — прохрипел Леви, потому что привык отвечать командующему. Господи, как же это странно, разведкорпус, командующий, разведкорпуса-то и нет больше, нечего докладывать. — Я приду завтра, — этот Эрвин на улыбки не скупился. — За вашим прекрасным кофе. Так и повелось. Эрвин приходил каждый день, далеко не всегда с Майком, неизменно брал свой американо и улыбался Леви (Сара всерьез поздравляла его с первым постоянным посетителем — у нее таких вот знакомых клиентов было полно). Они не говорили. Леви каждый раз думал: вот сегодня я заговорю с ним. И каждый раз решал: завтра. Потому что — в этом Леви уверился очень быстро — этот Эрвин ничего не помнил. А еще у этого Эрвина, судя по кольцу на безымянном пальце и ребенку, была семья. А еще Леви все больше смотрел на него и никак не мог понять, сон это все или нет?

***

В первый раз все пришло, когда ему было шестнадцать. Он тогда порезал вены. А следующим утром очнулся в больнице, куда его доставил сердобольный Кенни, и вспомнил сразу так много, что голова разболелась. А Леви сидел, смотрел на свои руки и не мог понять, как же это он все забыл. Он никогда не сомневался в том, что воспоминания эти настоящие. Они встали в голову, как будто какая-то забытая поездка или наркотрип. Правда, знаний и навыков ему особенно не добавилось: он мог по памяти собрать УПМ, но никогда не пытался, физические навыки и так были при нем — он всю свою жизнь сколько мог занимался любым доступным спортом, а больше — что странно было осознать — он ничего и не умел толком. Забавно, но очень многое в этой жизни работало так же, как в той: его мать так же звали Кушель, она была проституткой и умерла рано. Дядя Кенни забрал мальца к себе, но маленький Леви мешал ему спокойно барыжить амфетамином и травой — пришлось через какое-то время сдать его в приют (когда мальчик подрос и стал задавать осмысленные вопросы). Леви усыновляли в сумме раз десять, и ни одно усыновление не длилось дольше полугода. Он был злым, неразговорчивым, наглым и к тому же попрекал всех опекунов нестерильностью помещений. Собственно, когда он в семнадцать сел по тем же наркотикам (делать Леви было особо нечего, а приюты он ненавидел, поэтому в четырнадцать добился от Кенни, чтобы тот его забрал и взял в помощники), на зоне его уважали и даже любили, потому что он не отлынивал от уборки, несмотря на то, что держал в страхе весь корпус. Отсидев свой год, Леви что-то делал, где-то ходил, к наркотикам и Кенни больше не возвращался, а основное, чем занимался, помимо попыток кое-как заработать — это тренировки, он пошел заниматься тхэквондо и наконец-то нашел своей хаотичной энергии одно конкретное применение. Это дисциплинировало: он даже курить перестал, торчал в зале, помогал тренеру, занимался по расписанию и без, и вот к двадцати пяти дожил почти до черного пояса. На удивление, воспоминания не разрушили сознания, наоборот: как будто собрали. Леви, когда вспомнил все разом, осознал, что помнил это все с детства на самом деле, что ему снились титаны, и снился Эрвин на крыше, раз за разом, снился момент, когда он сам сделал выбор, оставил инъекцию Армину.

***

— Леви, а можно поинтересоваться? — спросил Эрвин двадцатого декабря. — Ну? — Леви правда не хотел отвечать так. Эрвина, впрочем, это не особо расстраивало. — Зачем рога? — и улыбнулся так, как только этот Эрвин умел. Леви растерялся и улыбнулся тоже, хотя обычно злился на эти вопросы (да, Эрвин, ты не один такой умный, у нас тут каждый день умные представители иудейской общественности спрашивают, по какому поводу украшения). — Это же… Синагога? — решил пояснить Эрвин. И когда Леви открыл рот, чтобы уже сообщить про маркетинг, про то, что Рождество уже давно не религиозный, а коммерческий праздник — то есть попросту изложить все то, что ему в уши заливал управляющий — Сара его опередила. — Так у Леви День Рождения двадцать пятого. — А, — Эрвин кивнул сам себе все с той же мягкой улыбкой. — Спаситель родился. И Леви снова посмотрел ему в глаза. Глаза как глаза, похоже, это протестантский флирт такой, и все-таки, почему-то сердце забилось очень очень часто. Эрвин, без твоей мечты разве бы мы справились все?

***

Двадцать третьего Эрвин пришел совсем поздно. Леви уже был один, мыл все после рабочего дня. — Мы закрыты, — сказал громко, услышав открывающуюся дверь. Ну не будет он сейчас снова пачкать уже отмытые до скрипа чашки. — Я надеялся, что еще есть пять минут, — ответил Эрвин, и Леви почувствовал, как расслабились его плечи: он и не заметил, как напряжен был все это время. — Не поздно для кофе, Эрвин? — спросил, оборачиваясь. — Привет, Леви, — поздоровался Майк, как всегда сидевший у отца на плечах. Эрвин улыбался. — Привет, Майк, — поздоровался Леви. Он уже снял рога и бандану, и отросшая челка лезла в глаза. — Вам как всегда? — Нам как всегда, — кивнул Эрвин, а потом у него зазвонил телефон. — Черт, забыл совсем, — пробормотал он. — Да. Да, я сейчас выйду. Две минуты. Леви, — обратился вдруг. — Я прошу прощения, что задерживаю, но может ты можешь посидеть с Майком здесь буквально десять минут? Я потом довезу тебя на машине куда скажешь. Леви выдохнул резче обычного от того, как его имя прозвучало, сказанное голосом Эрвина. Почти как тогда, почти приказ — хотя внешне вроде бы вежливая просьба. Как будто он не сомневался в своем праве просить. — Окей, — Леви кивнул. Вышел из-за стойки и дождался, пока Эрвин спустит Майка с плеч и объяснит ему, что уходит ненадолго. — Спасибо, — прозвучало над ухом, а через секунду за Эрвином уже закрылась дверь. — Леви, посади меня туда, — Майк показал пальчиком на стойку. — Пожалуйста, — добавил, подумав. — Окей, — согласился Леви второй раз, подхватил парня и посадил на только что вымытую столешницу. Тот явно предпочитал высокие точки обзора. Что ж, с этим у него, скорее всего, не будет проблем: вряд ли он вырастет ниже отца. Пока Леви готовил кофе и какао, они с Майком болтали. Выяснилось, что он любит улиток, что ему четыре (подкреплено показанными четырьмя пальцами), что его папа работает профессором, а мама — куратором. Это тот, кто вешает картины на выставках. — А где твоя мама? — спросил Леви, накрывая стаканчик какао крышкой и чувствуя в себе некую подлость. Выведывать вот так у ребенка — довольно малодушно. — Она уехала к бабушке, — пожал плечами Майк и засунул палец в нос. Леви хотел бы, хотя бы для приличия, ощутить неприязнь, но никакой неприязни не чувствовал. У Майка были огромные голубые глаза — такие же, как у Эрвина, а волосы темные. — Не размазывай сопли, — сказал Леви все-таки. Майк кивнул обстоятельно, но палец из носа не вынул. — А почему уехала? — Они с папой разводятся, — выдал Майк совершенно спокойно. Леви почувствовал стыд и облегчение, облегчение было сильнее. — Леви, у тебя правда День Рождения в Рождество? — сменил Майк тему. Леви посмотрел на него в недоумении, пытаясь вспомнить, когда он вообще успел что-то про это сказать. — Ну… Да, — улыбнулся кисло. Он никогда не праздновал свой день рождения. И вообще любые другие праздники. — Приходи к нам в гости? — Майк болтал ногами. — Папа сказал, что ты не празднуешь Рождество, потому что ты еврей. Леви заржал. Да уж, довольно прямолинейно. — Некоторые евреи празднуют Рождество. — Ну да, папа сказал, что это не точно, — Майк наконец вынул палец из носа. — Я у него спрашивал, можно тебя позвать… — И что он сказал? — Леви замер. Майк пожал плечами. — Сказал, что у тебя свои друзья и что к незнакомым людям не ходят на Рождество. Леви все еще не понимал, как вообще его еврейство возникло в этом разговоре. А еще ему было просто невыносимо смешно. Эрвин. Все тот же. — Но ты все равно приходи, — заключил Майк неожиданно. Эрвин вернулся не через десять минут, а через двадцать. Леви уже просто сидел за столом с Майком и рассказывал ему, из чего делают какао. Они синхронно повернулись к двери, и Эрвин улыбнулся — ласково. — Леви, спасибо, — сказал, подходя к столу. — Куда тебя отвезти? И Леви не стал отказываться. Заставил Эрвина довезти себя до дома: по небольшому университетскому городку это заняло минут пятнадцать. В машине пахло чистотой, как и от самого Эрвина, он выглядел усталым, но довольным. — Папа, я позвал Леви к нам на Рождество, — сообщил Майк, до этого что-то напевавший в автокресле. — Да? — Эрвин почему-то не выглядел смущенным или расстроенным. — И что он сказал? — спросил, не отвлекаясь от дороги, и Леви как будто услышал в его голосе легкую хитрецу. — Я не понял, — вздохнул Майк. — Я обычно не праздную, — вмешался Леви, глядя в окно, потому что не мог слишком долго смотреть на Эрвина. — Не потому что я еврей. — Кха, — вот тут Эрвин, похоже, смутился. — Но мне правда нечего делать. Так что, если вы не против наблюдать мою мрачную рожу, — Леви вроде как понимал, что такого не бывает, что незнакомых людей не зовут домой на самый семейный праздник. Но он не мог отказаться, потому что это был Эрвин. — Мы только за, — кивнул Эрвин. Он не стал ничего спрашивать: ни про то, есть ли у Леви другие планы, семья или друзья, ни про то, насколько приемлемым ему кажется заявляться на семейный ужин к людям, которых он знает всего пару недель. — Мама не приедет, — грустно сообщил Майк, и по гнусавости голоса Леви предположил, что палец у него снова в носу. — Она с бабушкой будет. — Ну, она позвонит в скайпе, — сразу же отозвался Эрвин, и Леви послышалась в его голосе тяжесть. — А потом ты к ней поедешь. На каникулах. — Ага, — прозвучало так же гнусаво и с прежней безмятежностью. Они выбрались из машины оба. В полутьме остановились перед домом, где Леви снимал комнату. Эрвин был такой высокий — Леви и забыл, каково это — смотреть на него вот так вблизи, снизу вверх. И в то же время никогда не забывал. Пахло мокрым асфальтом и мусором — как всегда в этих трущобах. — Леви, если что, я не настаиваю на этом визите, — сказал Эрвин. — Но действительно буду рад, если ты заглянешь. Запишешь адрес? Леви быстро кивнул и полез в карман за телефоном, открыл заметки. А в следующую секунду рука Эрвина накрыла его собственную. — Проще самому, — сказал Эрвин совершенно невозмутимо, и через десять секунд вложил телефон обратно в руку Леви. — Был рад подвезти, — напоследок он сжал его плечо немного. — Спасибо, — пробормотал Леви ему вслед. А потом добавил. — Эрвин. За Эрвином уже захлопнулась дверь машины, и он не слышал, но Леви нравилось говорить его имя вслух здесь, просто говорить так, как он говорил все другие имена. Эрвин. Эрвин, Эрвин, Эрвин.