о прогулах, чае, и любви

чан хочет дать ему подзатыльник, но нельзя — кодекс учителя, преподавателя, человека, который работает с разбитыми (и не только) детьми, и совесть в целом не позволяют этого сделать. джисон спит уже вторую пару подряд так крепко, что чан почти забывает, что, по идее, надо бы быть тише. он успевает созвониться с сестрой, обсудить её влюбленность в девушку с соседней кафедры и очередную подработку в кафе недалеко от университета. «она — боже, — написала свой номер на салфетке и передала вместе с наличкой, я думала, откинусь прям там» и чан улыбается, радостный за нее. в кабинете приглушенный жалюзями солнечный свет, запах новой мебели и ремонта, а на подоконнике — два кактуса в цветастых горшках. чан перебирает бесконечные ведомости и отчеты, когда, наконец, слышит шевеление на диване — джисон действительно спит как убитый, даже не шевелится. — тебе бы недопуск к экзаменам, столько прогуливаешь. хан приподнимается на локтях, крутит слегка опухшим лицом, смотрит на чана замыленным взглядом, и совсем не понимает, что ему вообще говорят. руки лезут в смоляные волосы и ерошат, уничтожая всякий минимум утренней укладки. на коленях находится чанов пиджак, и джисон расплывается в улыбке. — ты все ещё позволяешь мне делать это здесь. чан не находит ответа, возвращается к бумагам, краем глаза наблюдая за действиями джисона. он и сам не знает, почему позволяет: у них с ханом не то, чтобы полноценные сеансы и разговоры о проблемах насущных, тот приходит больше поспать и постебаться, оправдывая свой уход с пары посещением психолога. — тебе повезло, что в университете почти все здоровы — по крайней мере, ко мне никто, кроме тебя, не ходит, — и тебя все ещё не увидели. — не мне, а тебе, вообще-то, — чан устало вздыхает. джисону почти двадцать один, он, по меркам взрослого поколения, ещё глуп и молод, но именно поэтому позволяет себе быть глупым, безрассудным, и молодым. именно поэтому иногда он думает, что бан чан — психолог их древнего университета, готовый помочь бедным студентам любой помощью и с ямочками на щеках, — ему нравится. нравится дурацко и по-детски, потому что его всегда хочется зацепить шуточной колючкой, иметь взгляд на себе и смотреть на широкую улыбку, когда шутка все же удалась. джисон любовь проявляет временем, проводимым рядом, придурошными шутками и бесконечными разговорами ни о чем. чан терпит — и даже поддерживает многие из них, — поэтому сердце возле него совсем на немного теряется, а щеки теплеют в считанные секунды. он даже не намекает о существовании каких-то чувств, слишком ясно представляя, как искусно чан отказывает и выставляет за дверь, прося больше не приходить без повода. у чана кодекс учителя, преподавателя и кого-то, работающего с детьми, а еще принципы и совесть — он никогда и ни за что не станет ввязываться в отношения со студентами. джисону почти не обидно, чан не скуп на тактильность, всегда рад предоставить дружеские объятия, чай, и собственное плечо для быстрой дремоты. хочется, конечно, большего, вроде переплетений пальцев, обрамленных дешевыми кольцами с алиэкспресса — одно дорогое, мама подарила; поцелуев, может, в щеку, а может, в пухлые манящие губы, которые тот слишком часто облизывает и прикусывает, когда задумывается; хочется объятий долгих, вдыхать чужой одеколон и пытаться насытиться присутствием и временем, побыть вместе вне стен противного университета и сходить на десятки свиданий в места для сопливых парочек. джисон почти продумал их совместную жизнь в квартире на окраине района, с такими же кактусами, календарем с ползунком возле холодильника, и набором парной одежды во втором ящике комода. джисону почти не обидно. во всяком случае, жаловаться было бы неприлично. чану скоро двадцать семь, его неизвестно, как взяли на работу без опыта, но, как потом выяснилось, старый хмурый дядя, сидящий на его месте, уволился, а для красивого протокола было необходимо, чтобы поле психолога не пустовало. чану почти хорошо: к нему никто, кроме завучей и джисона не заходит, напрягает только бумажная волокита, но всяко лучше, чем стоять за кассой. джисон ему практически не мешает, приятно скрашивает одинокие часы в ожидании очередных заданий (кажется, будто на него скидывают чужую работу) и приносит вкусные булочки и печенье к чаю. джисон встает, потягивается, складывает пиджак, укладывая его в самый угол дивана, и шагает к рабочему столу. чан поднимает взгляд от бумаг, смотрит выжидающе, а джисон впитывает чужое внимание каждой клеточкой тела. — ты знал, что фламинго писают себе на ноги, чтобы согреться? чан трет лоб. — боже… иди учись, пожалуйста. — можно просто джисон. он уходит, оставляя после себя запах утреннего кофе и одеколона. чан вспоминает, что нужно купить новый чай. джисон получает выговор от противного деда возле доски, заполненной английской грамматикой, мысленно посылает его во все места и стороны, а внешне кланяется, рассыпая совсем неискренние извинения. в аудитории противный, застоявшийся запах пота и кислятины, будто час назад с усердием гнали самогон; хан морщится, пробираясь к своей парте на последнем ряду, прикрывает нос рукавом — пасет просто невыносимо. сосед — хиленький мальчишка, с которым джисон познакомился на одном из таких уроков, с тех пор они иногда садятся вместе и перебрасываются парой тихих фраз, — двигает свой конспект без просьбы, знает, что джисон, скорее всего, потянется подглядеть. две страницы с текстом в каждой клеточке, тяжелый вдох наполняет грудь противным воздухом и он тут же осознает, какую ошибку совершил. в глазах соседа плескается едва заметная смешинка. он решает зайти к чану через пару дней, когда препод забудет о его прогуле и не будет спрашивать домашнее из личной неприязни. ручка привычно скрипит пружинами, в нос ударяет приевшийся запах ремонта, а в кабинете оказывается не один чан. выбивает из колеи. глаза блестящие, словно драгоценные камни, в слезах и с краснотой вокруг, губы поджаты, а маленькие пальцы перебирают неизвестно какую по счету салфетку, джисон не может выдавить ни звука, пока смотрит на незнакомца. в голову ударило так, что он почти забыл, зачем вообще пришел (как будто у него хоть однажды была причина). — джисон, я немного занят, можешь подождать снаружи? — большая ладонь уместилась на чужом хрупком плече, но джисон не находит в себе ростков ревности. взгляд продолжает блуждать по новому лицу, отпечатывая в памяти все черты, которые возможно увидеть с такого расстояния. он закрывает за собой дверь и слышит сильно приглушенное «так что же случилось?» «ничего. просто заплакал, а меня заставили прийти сюда». остальное подслушивать не очень хочется, да и не интересно совсем. вот только удивительно, что у чана в кабинете другой человек. в аудитории он даже не достает тетради, пялится в приоткрытое скрипучее окно на протяжении всей пары и думает, почему же он плакал. к чану он приходит во время последней пары. она совершенно бесполезная для его образования, и можно было бы спокойно уйти домой, но он предпочитает пойти в единственный в университете кабинет без номера — чанов. дверь открывает в этот раз с осторожностью, но помимо психолога никого не находит. тот сидит, сгорбившись над очередной бумажкой, и джисону хочется сказать ему, чтобы перестал. — спину сломаешь, — чан выпрямляется. в глазах усмешка, а губы порываются повторить. — чего заходишь, как чужой? обычно почти выбиваешь дверь. — кто у тебя был? — конфиденциальная информация. джисон плюхается на диван, на свое место, которое сегодня занял парень с блестящими глазами. рядом оказывается сумка с начатой пачкой крекеров (на обеде хотелось перекусить). — хотя бы имя скажи. — ли минхо. — не знаю такого. — ты много кого не знаешь. он хочет подуться и нахмуриться, но это правда — несмотря на некоторую расслабленность в коллективе, он ни с кем не сближается. — я принес сырные крекеры. — чайник горячий. все проблемы можно исправить парой фраз и предложением выпить чай. джисон принюхивается: его любимый черничный, сердце вновь пропускает пару ударов. о минхо они не говорят, да и зачем, джисон решил, что ему почти не интересно. он уверен, что забудет о минхо спустя пару дней. мысли уплывают в сторону их отвлеченного разговора о чановой учебе в школе. о минхо забыть не удается, потому что он сидит перед джисоном спустя ровно сутки после последнего своего визита. он не выглядит замкнутым или напуганным, скорее, в его глазах презрение ко всему живому, а к джисону — особенно. чана в кабинете нет, убежал, сказав, что вызвал завуч, когда пришел джисон. минхо достает из сумки тонкую книгу и открывает на закладке. повисшую тишину можно резать ножом. — погодка зашибись, конечно, — хан поворачивается к жалюзи, сквозь которые пробивались теплые лучи, — скоро будем в футболках ходить. а тебе как? что за книга? я джисон, кстати. минхо дарит ему всего один многозначительный взгляд и возвращается к чтению. «ну и к черту». в голове блестящие глаза, что сейчас источали холод, и джисону думается, что он увидел двух разных людей. — а чего вы тут сидите? джисон снимает наушники, минхо отрывается от книги, чан в дверях с черной папкой и бровями под челкой. быстрый взгляд на часы — никто из них не заметил, как прозвенел звонок с последней пары. — я кабинет зашел закрыть, а тут вы, — он накидывает на себя темное пальто, выпрямляя воротник, — пошлите по домам. минхо семенит за ними молча, поглядывает на чана, мозг джисона додумывает много разного и неприятного. может ли быть, что чан нравится и минхо? — прости, что не удалось поговорить. не думал, что меня там оставят, — минхо мелко улыбается под нос. — ничего. завтра я могу прийти? — без проблем. ли коротко прощается с ним, продолжая игнорировать существование джисона. он хмурится. — чего он так со мной? — без понятия. нелюдимый, может, — чан чешет затылок, — ну, до завтра. хочется взять его за руку и пригласить на свидание, но это совсем влажные мечты, поэтому он прощается в ответ и направляется в сторону дома. по дороге встречает знакомых кошек, поглаживая каждую за ушком, покупает пару шоколадных батончиков (если не съест оба, предложит завтра чану), и останавливается на привычной площадке с обратной стороны многоэтажки. никого нет, но на качели он почти бежит — его любимое место, где можно в тишине предаться ненужным мыслям. он здесь, наверное, решил большую часть когда-то появлявшихся проблем (остальное с помощью чанова «чай налить?»). думая о минхо, ему кажется, что что-то обязательно пойдет не так и сильно изменится. к чану он приходить не прекращает: еще чего, недовольное лицо минхо не помешает ему наслаждаться любимым. первое время ли просто читал в углу дивана (занимая сторону джисона), не издавал никаких звуков и в целом заставлял забыть о своем присутствии, позволяя окунуться в желанный сон; после он стал смелее, подключался к разговорам и дискуссиям, резко высказывал свое мнение (что почти никогда не сходилось с джисона), джисон каждый раз сжимал кулаки до болючих полос от ногтей и спорил, доказывая правоту. все трое забывали о том, что студентам, по идее, надо сидеть на парах. джисону кажется, что он бы приходил сюда даже с температурой и справкой о больничном; минхо кажется, что джисон — самый придурошный и безумный парень из всех когда-либо ему известных; чану кажется, что эти двое положительно влияют друг на друга, открывая новые стороны, поэтому участвует в разговорах заметно реже, отдаваясь работе. посиделки напоминали школьные клубы из аниме, где можно было проводить время без зазрений совести из-за прогулов (не то, чтобы эти зазрения были у минхо и джисона). — чай кончился? — минхо купил с бергамотом, посмотри на полке. раньше все, что было связано с минхо, воспринималось джисоном в штыки: он не мог так просто прийти в их уютную с чаном повседневность и втиснуться настолько быстро и легко. джисон отдавал ему те же раздражение и неприязнь, что получал, но никогда их ссоры не выходили за рамки. минхо начинал казаться все более классным с каждым днем их общения. манера речи, колкие шутки, актерское мастерство в клоунаде джисона, звонкий смех, и блестящие глаза. о глазах минхо джисон думает постоянно, потому что тот смотрит слишком глубоко и тщательно, изучает лицо, и словно хочет пересчитать его ресницы. у минхо красивые карие глаза с блеском восторга, стоит начать обсуждение недавно прочитанной книги. теперь вещи, связанные с минхо, вызывают такой же трепет, как чан. а вызывает ли чан у него трепет? чан все такой же хороший, добрый, и смешной, поддерживает любую беседу и откладывает дела ради них обоих. но чан недостижимый — это джисон понял ещё в самом начале, и теперь, когда рядом с ним такой же смешной и дурацкий минхо, это ощущается особенно явно. когда минхо красится в фиолетовый, джисон почти давится чаем, и понимает, что чувства к чану оказались слишком мимолетны и слабы, раз их так просто заменили новые. осознание не было обескураживающим, так что принять новое увлечение кем-то было легко. с минхо комфортно. они встречались за дверьми университета примерно раз в неделю, разделяя путь до станции метро и покупая по стакану кофе; разговаривали бесконечно ни о чем так, как любит джисон, и никогда не лезли в головы друг друга. минхо говорит о своих котах в доме родителей, о курсовой и экзаменах, о противных преподах с неразборчивой речью, о цветах, которые ему нравятся, об украшениях, что недавно купил, но не знает, куда надеть; обо всем, что придет в голову. джисону думается, что это зеленый свет. — почему ты плакал тогда? спрашивает осторожно, отслеживая реакцию и, может, нежелание отвечать, но не найдя такового, позволяет себе расслабиться. минхо тянет прохладный милкшейк и жмурится: на улицу уже можно выйти без куртки, но ближе к вечеру все равно прохладно. — заебался, что пиздец. подумал, сессия убьет меня в каком-нибудь смысле, что не выдержу всех экзаменов у этих маразматиков, — он смотрит на джисона, что мнется, пытаясь спросить что-то еще, — да, ты мне не понравился, поэтому я был груб. — ты мне тоже, — заминается, — но когда я увидел тебя впервые, подумал «мне нравится вид плачущих людей, или это относится только к красивым парням?». — я не хотел обсуждать твои кинки. — знай, что у тебя есть тот, с кем можно поговорить о своих, — джисон подмигивает, и минхо ускоряет шаг. — я недавно размышлял, — он, внезапно останавливается, едва не сталкивая нос хана со своей спиной. джисону хочется запечатлеть такого красивого минхо всеми возможными способами, — мне нравятся глупые мальчики, или это относится только к одному? — тебе кто-то нравится? — хан пропускает разочарование на своем лице. — видимо, только к одному. минхо подходит ближе, вместе с заходящим солнцем его уши едва ли не светятся алым. джисон мнет старый чек в кармане толстовки, кусает губу, и отказывается смотреть ли в глаза. в его красивые, с оранжевыми бликами и нежностью, глаза. — мне нравишься ты, джисон. — что? — ты слышал, что я сказал, — он возвращается к своему напитку и разворачивается, чтобы закончить разговор так некрасиво, но джисон хватает его за рукав. — ты мне тоже. нравишься. очень. пальцы у минхо невероятно теплые, а губы со вкусом молочной клубники. чан устанавливает запрет на проявления любви в его кабинете, готовится привязывать обоих на разные концы дивана, лишь бы не быть свидетелем их лобызаний. они будто приклеились друг ко другу. стоило больших усилий не рухнуть в смеси чувств, когда они купили по коробке любимого чая второго.