all things you wanted

      После похорон в машине было тихо. Они ехали на пляж.       Чан сидел за рулём, Хёнджин тупо глядел в никуда. Феликс, Чанбин и Чонин скучковались на заднем сиденье. В конце салона Джисон устроился рядом с Сынмином, привалившись лбом к окну. Голову потряхивало от вибрации, но Джисону было всё равно.       Машина проехала по злополучной трассе. Джисон пристально глядел на когда-то поросший густой травой склон — теперь покрытый рытвинами, словно шрамами. Глаза начало жечь, Джисон несколько раз быстро моргнул. Он спрятал руки между коленей, и костяшки пальцев снова загорелись болью: острые ногти грубо впились в еле заживающие ранки.       Голова Джисона опустела, стоило ему покинуть гостевой дом вблизи кладбища. Вспомнить даже то, чем он занимался сегодня утром, было невозможно — всё как в тумане. Хотя, так даже лучше.       Они припарковались на маленькой раздолбанной парковке. Царила всеобъемлющая тишина, прерываемая лишь приглушённым шумом волн. Подняв голову, Джисон увидел, как дрожит вдалеке море. Волны непрерывно двигались, танцевали на ветру колоски каких-то растений, окруживших парковку. Кажется, жизнь продолжалась.       Чан отстегнул ремень безопасности, и остальные последовали его примеру. Он нерешительно сдвинулся с места и повернулся к друзьям, ослабляя на шее галстук. — Мы на месте, — сказал он и ободряюще улыбнулся, прежде чем выйти.       Распахнулись двери, и все стали выходить, подталкивая друг друга. Сынмин и Джисон вылезли последними. Свежий морской бриз взъерошил Джисону волосы; у моря оказалось прохладнее, чем он предполагал, и пиджак не спасал. Джисон скрестил руки на груди и взглянул на горизонт, где встречались белое, затянутое облаками небо и море. Остальные полезли в багажник, вытаскивая оттуда рюкзаки и сложенные палатки. Только Хёнджин стоял рядом — Джисон чувствовал его взгляд. — Всё нормально? — спросил Хёнджин медленно и шагнул вперёд, заглядывая другу в лицо.       Джисон принуждённо взглянул на него. В последнее время волосы Хёнджина стали длиннее, отросли почти до подбородка. Тёмные пряди слабо обрамляли лицо и в тот момент сильно контрастировали с белым небом позади.       Джисон коротко кивнул: — Да, наверное… Прохладно только. — Ага, — пожал плечами Хёнджин. — Пошли, мы шмотки вытаскиваем.       Они помогли разгрузить багажник. Джисон натянул серую толстовку, до этого лежащую в рюкзаке. Затем компания подхватила вещи и поплелась на пляж. Песок хрустел при каждом шаге и грубые песчинки царапали лакированные ботинки Джисона, на что, в общем-то, ему было совершенно плевать.       Прямо на середине пути между парковкой и берегом друзья и устроились. На мгновенье стало снова тихо, лишь волны зашипели громче. Все семеро с благоговением глядели на океан.       Конечно Чан прервал всеобщее безмолвие, раздавая инструкции: Хёнджин и Феликс отправились к прибрежному перелеску, чтобы найти веток для костра, пока не стало слишком темно; Чонин, Сынмин и Чан стали разбираться с палатками.       Чанбин же, заметив что его помощь не очень-то и нужна, тут же, тихо извинившись, отошёл покурить. Две недели тому назад он гордо объявил, что в завязке уже полгода и вполне успешно. Однако обстоятельства изменились, и сейчас никто не винил его, когда он потащился в направлении парковки.       Джисон наблюдал за тем, как коренастая фигура становится всё меньше и меньше. Отведя взгляд, он понятия не имел, что делать. Пока все остальные полностью погрузились в свои дела, Джисон тупо стоял в стороне, зарывая ноги в песок. — Я могу чем-нибудь помочь? — спросил он друзей, не обращаясь к кому-то конкретно.       Чан взглянул на друга. Он возился с непромокаемым чехлом, пытаясь натянуть его на спицы. — Не, всё в порядке. Мы сами справимся. — Да, — сказал Сынмин и тепло улыбнулся. — Ты можешь немного расслабиться.       Джисон немо кивнул, остальные снова погрузились в работу. Развернувшись, Джисон поплёлся дальше по пляжу. Натянув на голову капюшон толстовки, чтоб прикрыть уши от ветра, он спрятал руки в карманах.       Недалеко от разбитого ими «палаточного лагеря» был маленький деревянный причал, уходящий в море. Его доски были влажными потрескавшимися, изгрызенные и исцарапанные мелкой живностью. Однако они, к большому удивлению, не прогибались при каждом шаге, а только поскрипывали.       Джисон подошёл к самому краю; вода вспенивалась и плескалась, разбиваясь о деревянные столбики. Джисон запрокинул голову и попытался разглядеть за густыми белыми облаками хоть кусочек голубого неба, но там его не нашлось. Тогда он снова вгляделся в горизонт: водная гладь выглядела тёмной и бледной, хотя до этого всегда блестела. «Когда будем ещё постарше и сможем себе это позволить, мы обязаны купить дом на берегу моря», — говорил ему Минхо, когда впервые привёз сюда. Одной рукой прикрыв глаза от солнца, другой он указывал на сверкающие волны. «Ты только представь: ты просыпаешься и это первое, что ты видишь. Я бы тогда ненавидел утро гораздо меньше». «Ты можешь разбогатеть и построить здесь свою собственную виллу», — ободряюще ответил Джисон. «Хм, невозможно». Минхо поморщился. В профиль выражение его лица выглядело особенно мило. «У Чана и Сынмина гораздо больше перспектив». «Тогда заплатят они, а мы будем постоянно вламываться, как нежеланные гости». «Думаешь, мы будем как те забавные дядюшки, которые приезжают на семейные встречи без приглашения, потому что их никто не любит?» Джисон фыркнул. «Конечно, так и будет».       Сегодня, правда, у них нет виллы — только палатки. Джисон здесь, а Минхо — нет. Парадоксально, но при этом пляж гораздо больше принадлежит именно Минхо, чем кому-либо другому. Он — главная причина, почему все вообще знают об этом месте. «Мы случайно проезжали мимо, когда родители заставили меня отправиться с ними в поездку. Кажется, это было незадолго до того, как они сказали, что хотят развестись», — рассказывал Минхо. «С тех пор как мы перестали куда-то ездить, и у меня появился мотоцикл, я приезжаю сюда иногда один… Чтобы привести мысли в порядок или типа того».       Ввосьмером друзья были здесь лишь однажды. Теперь это больше никогда не повторится…       Когда-то Минхо приводил сюда Джисона снова. Он прокатил друга на мотоцикле, и поездка была отличным предлогом обвить Минхо руками прижаться к его спине. Весь вечер они просидели на этом самом причале; и Минхо в тёмных очках, нацепленных на нос, был совсем рядом.       Обычно он редко носил открытые вещи, но в тот особенно тёплый день надел майку с глубоким вырезом. Джисон бесчисленное количество раз ловил себя на том, как украдкой пялится на его руки и шею.       Усугубляло ситуацию и то, что именно с того времени Джисон старался возобновить попытки наконец рассказать Минхо о своих чувствах. Получалось откровенно плохо: дни шли, а ничего не происходило. Ровно до того момента, пока всё не рухнуло.       Волны шелестели всё так же, но не осталось ничего близкого с тем тёплым летним днём. Минхо ушёл навсегда, и всё, что осталось — несказанные слова, что долгое время вертелись в голове и клокотали в сердце.       Порыв ветра ударил Джисону в лицо, заставив вжать голову в плечи. Джисон моргнул, на глаза навернулись слёзы. Закусив губу, он обернулся на пляж. Палатки, кажется, почти готовы. Сколько же он простоял здесь? Спрятался и ничего не сделал, как всегда…       Джисон очень долго думал, что вроде бы в том нет его вины, что он не нашёл в себе смелости признаться. Он всегда убеждал себя, что время не имеет значения, и гораздо лучше подождать, прежде чем рассказать что-то. Глупо, если учитывать, что Минхо для него значил гораздо больше, чем просто друг, ещё с первого семестра старшей школы.       Минхо был на два года старше, но проходил программу одиннадцатого класса повторно. Так он подружился с Чанбином, а затем и с Джисоном.       Тем, что зацепило Джисона, стала улыбка Минхо — от неё невозможно было оторвать взгляд. Поначалу он улыбался не особо часто и довольно тихо, вероятно, из-за переживаний по поводу развода родителей. Однако если всё-таки смеялся, то был неописуемо красив: верхняя губа немного изгибалась, и видны были слегка неровные резцы.       Когда же Минхо немного оттаял, Джисон стал ближе знаком с его прямолинейным, пессимистичным и в то же время странно своевольным характером. Джисона очаровывали его убеждённые мнения и соображения обо всём и ни о чём. Однако до самого конца учебного года он избегал даже возможности признаться в чувствах Минхо, поскольку не хотел навязываться. По крайней мере не в тот момент, когда его друг переживает трудные времена. Джисон считал, что подвернётся как-нибудь удобный случай для этого разговора.       Летом Минхо стал встречаться с какой-то девчонкой, своей ровесницей, но той же зимой они расстались, и он погрузился в подготовку к выпускным экзаменам. Закончив школу, он получил от родителей мотоцикл в качестве подарка, на котором какое-то время катался по стране, а, вернувшись, поступил в университет.       Джисон тем временем отсиживался в городке и медлил, выжидая, когда же всё-таки подвернётся этот «удобный случай». Так и не подвернулся, и теперь уже слишком поздно…       Это Джисон. Он виноват в том, что нужные и важные слова так и не были сказаны — он и никто другой. Джисон трус и из-за этого вся жизнь проходила мимо.       Он стал жевать губу и не прекращал даже тогда, когда стало больно. Плевать, так или иначе больше нет ничего важного.       Волны медленно, но верно расплывались в размытое серое пятно.       Минхо мёртв, и единственное, что осталось неизменным — трусость и бездействие Джисона. Как жаль, что он понял это слишком поздно.       Зубы щёлкнули, губа лопнула. На языке появился металлический привкус крови. Джисон сглотнул, но привкус не пропал. Это конец.       С ресниц сорвались горячие слёзы и побежали по щекам. И без того хрупкое душевное равновесие Джисона разбилось вдребезги. Капли стекали по подбородку и накрапывали на старые доски пирса, оставляя за собой еле заметные следы. Из груди вырвался всхлип. Медленно, очень медленно Джисон спустился на колени, грубо шаркнув ботинками по дереву. Мир смешался, то превращаясь в пляшущие пятна, то снова обретая очертания. Волны двигались невыносимо громко, словно хлысты. Лицо горело, тело ужасно ослабло.       Джисон и сам не понял, когда начал кричать. В один момент он просто услышал собственный надломленный голос откуда-то издалека. Вопль разрывал его на части, но высвобождал засевшую глубоко в сердце боль. Губа пульсировала, горло драло, но имело ли это значение теперь? Всё бессмысленно и несправедливо.       Сильные руки из неоткуда легли на его плечи, и в нос ударил терпкий сигаретный запах. Чанбин прижал друга к себе и зажал ему рот, пока вопль не превратился в редкое икание. От рыданий тело Джисона продолжало дрожать, и слёзы беспрерывно катились по лицу. — Всё будет хорошо, слышишь, Джи? Всё будет хорошо, — подавленно шептал Чанбин сквозь капюшон толстовки, поглаживая затылок друга.       Джисон не верил ему. В его словах не было убежденности. Но, тем не менее, Джисон расслабился в объятиях друга, почувствовал тепло его тела и попытался дышать.       Кто-то стянул капюшон со лба, и прежде чем Джисон понял, кто же это, перед глазами появилось лицо Сынмина. Его губы были напряжённо сомкнуты, однако глаза, зацепившие внимание Джисона, излучали невозмутимое спокойствие. Сынмин заключил лицо Джисона между ладоней, Чанбин стиснул друга крепче. Без лишних слов Сынмин стёр рукавом слёзы с Джисоновых щёк. По какой-то причине это вызвало новый приступ рыданий, сухо вырвавшихся из горла. — Ничего не будет хорошо, — прорезался еле слышно хриплый голос Джисона.       Но, кажется, Сынмин его понял. Он осторожно улыбнулся. — Пускай. Просто выпусти это.       И пока он снова и снова стирал новые горячие слёзы, Чанбин прислонил голову к макушке Джисона, и хватка стала ещё крепче.       Они знали это чувство. Они все его знали, и Джисон чувствовал себя жалким оттого, что друзья вынуждены утешать его, вместо того, чтобы горевать самим.       Неизвестно, сколько ещё они просидели, не говоря ни слова, но в какой-то момент Джисон просто перестал плакать. Из носа текло и тяжело было открывать глаза, но слёзы больше не подступали. Голова опустела, в точности как в машине ранее.       Чанбин и Сынмин помогли другу подняться. Встав, Джисон впервые увидел Чанбина таким: его глаза и нос раскраснелись, уголки губ подрагивали в жалкой пародии на ободряющую улыбку. Джисон совсем не заметил, что и Чанбин плакал.       Точно так же от него ускользнуло, что Чан, Хёнджин, Чонин и Феликс ждали их на другом конце пристани и выглядели крайне обеспокоенно.       Под руки Сынмин и Чанбин подвели Джисона к пляжу, где Чан осторожно предложил ему чуть-чуть посидеть в машине, чтобы окончательно успокоиться. Должно быть, они бросили палатки ради него…       Хёнджин только поддержал эту идею и проводил Джисона до парковки. — Я бы хотел побыть один, — просипел Джисон, как только они прибыли.       Ветер растрепал Хёнджину волосы. На лбу между бровей появилась маленькая морщинка. — Ты уверен?       Джисон безмолвно кивнул. С секунду Хёнджин глядел на него нерешительно, а потом загрёб в объятия. — Вместе мы всё выстоим, ты это знаешь.       Затем он отстранился и вернулся к остальным. Немного поглядев другу вслед, Джисон сполз по спинке кресла и заперся от всего и всех. Он создал свой маленький вакуум, что связывался с миром лишь тихим шумом моря.       Мысли о Минхо были единственным, от чего нельзя было спрятаться ни за одной закрытой дверью.       Джисон серьёзно верил, что то лето приведёт к положительным изменениям. Они с Минхо проводили вместе так много времени, как никогда раньше. Да, большой компанией встречаться становилось всё проблематичнее, потому что все разъехались по разным университетам (все, за малым исключением Джисона и Феликса, учившихся в одном ВУЗе). Каникулы между семестрами были единственной возможностью провести всем вместе драгоценное время. И действительно, они собирались всегда, но на то лето были другие планы: Чан участвовал в проекте для заинтересованных в поступлении в их колледж, Феликс улетел повидаться с родственниками в Сидней, а остальные были в их родном городке чуть ли не проездом — виделись редко и мимолётно. Вот и получалось, что только Джисон и Минхо проводили большую часть лета вдвоём.       Как правило, они просто встречались где-то в городе или навещали друг друга. Однажды Минхо показал Джисону этот пляж. В этом поступке не было ничего особенного, но для Джисона он значил многое: тот считал эти поездки хорошей возможностью познакомиться с Минхо ещё ближе. Возможно, стать его возлюбленным. Комично, но Джисон даже начал верить, что, вероятно, тоже нравится Минхо.       Одним вечером они сидели у Минхо в комнате и тема как-то сама собой зашла о сексуальном опыте. Минхо невзначай рассказал, как однажды переспал на вечеринке с другим парнем. Оба были достаточно неопытны в подобных вещах и, откровенно говоря, прошло всё довольно плохо, но опыт, тем не менее, ему понравился: фактически, он повторил бы это снова. Минхо проговорил это с такой сухой прямотой, с какой Джисон бы никогда не смог. Он сам-то никогда не целовался и не рассматривал ни мужчин, ни женщин в сексуальном плане. Но от одной мысли, что Минхо целовал какого-то другого типа, Джисон чувствовал, как краснеют уши.       И Минхо, кажется, заметил его смущение, но продолжал смотреть другу в глаза. Для Джисона это была почти провокация. Испытание. Но, оборачиваясь назад, он часто спрашивал себя, не слишком ли много смысла он вложил в тот взгляд Минхо.       Даже сейчас он не мог ответить с уверенностью.       Были мимолётные прикосновения, когда Минхо мягко скользил ладонью по его плечу. Возможно, парочка особенно долгих взглядов и неоднозначных вопросов, но не более. Вероятно, Джисон был наиболее близок к точному ответу, когда они с Минхо виделись в последний раз. За две недели до того, как Минхо на мотоцикле во вполне обычный день на вполне обычном повороте столкнулся с машиной, несущейся на бешеной скорости, и умер на месте.       Должно быть, Джисон бы снова заплакал, если бы не навалившаяся усталость. Он запрокинул голову и бездумно уставился в серый потолок. Может, вернётся та пустота, если он постарается?       Болезненные мысли были кем-то прерваны. Тихий хлопок заставил Джисона отвернуться. У окна стоял Феликс, тряся рукой в скромном приветствии. Он распахнул дверь и сунулся в салон машины.       Даже когда его лицо не выражало, в сущности, никаких эмоций, его глубокий голос всегда отзывался теплом в груди: — Могу я войти?       Джисон помедлил с секунду, прежде чем кивнул.       Такой же обессиленный, Феликс юркнул мимо него и плюхнулся рядом.       На нём был огромный свитер, натянутый поверх рубашки. Рукава были достаточно длинными, чтобы прикрывать пальцы, но недостаточно, чтобы смотреться на парне мешковато. Феликс не терялся в нём и выглядел вполне гармонично.       Ликс протянул Джисону бутылку воды. — Возьми, тебе нужно что-нибудь попить. — Спасибо.       Джисон забрал бутылку и только сейчас заметил, насколько в горле пересохло. Открутив крышку, он выпил примерно половину.       Феликс продолжил: — Ты чувствуешь себя хоть немного лучше? — Пойдёт. — Мы с Хёнджином вернулись сразу, как увидели тебя с остальными.       Джисон опустил взгляд. — Извини, что устроил это шоу. — Хей! — Феликс потряс маленькой ручонкой перед глазами и положил Джисону на колено. — Не извиняйся. Не жалей об этом. Конечно, было больно видеть тебя в таком состоянии, но мы всё понимаем. — Нет, это неправильно. — Джисон снова уставился на свои руки, будто разговаривал с ними. — Вы скучаете по нему так же сильно, как и я, но при этом не ведёте себя так. Вы держите себя в руках.       Феликс убрал ладонь, оставив за собой тёплый след. — Мне кажется, никто не может «держать себя в руках» на данный момент. Просто все горюют по-разному, это нормально, — сказал Феликс спокойно. — Тебе никогда не удавалось скрыть свои эмоции, если что-то лежало на сердце. И это тоже абсолютно нормально. — Но я хотел бы их просто выключить. Больше не думать и не плакать. — Я бы не был так уверен.       На несколько секунд воцарилась тишина. Джисон мужался, ища в себе силы заглянуть Феликсу в лицо. — Когда умерла моя бабушка, я тоже так думал, — добавил Феликс вскользь. — Это было где-то в одиннадцатом классе. Несколько недель после её смерти давались мне очень тяжело. Пару дней я даже не ходил в школу. Мне нужно было время, чтобы принять, что её больше нет. — Феликс прервался и взглянул на Джисона. — Но в один момент мне стало ясно, как на самом деле важно просто искать счастье в мелочах. Незаметные такие радости, знаешь? Например просыпаться каждое утро и видеть рассвет. Или вкусно позавтракать. — Звучит разумно, — бесстрастно отозвался Джисон, но не мог ничего с собой поделать. — Как минимум, это помогло мне. Сейчас всё совершенно иначе. Потерять Минхо… это не то, что мы могли бы ожидать. Всё ещё сложно вставать по утрам, даже если за окнами рассвет, — продолжил Феликс. — Знаешь вот этот момент, когда только просыпаешься и ещё ничего не соображаешь?       Джисон кивнул. — Когда этот момент проходит, и за долю секунды по-новой вспоминаешь — это самое худшее. Я тогда просто ложусь обратно и не хочу просыпаться. Приходится заставлять себя подумать обо всех мелких делах, которые я должен сделать за день, чтобы просто встать с кровати. — И помогает? — По крайней мере иногда, — грустно улыбнулся Феликс и наклонился к Джисону чуть ниже. — Я стараюсь в это верить. Шаг за шагом, и я смогу жить дальше.       Джисон молчал. Из уст Феликса всё звучит так просто. Но Джисон никогда не был оптимистом. — Но… Что я могу сделать с теми мыслями, которые преследуют меня постоянно? Со всем, о чём я сожалею?       Феликс ответил не сразу. Но даже когда заговорил, не был твёрд в своём ответе: — Мне жаль, но я не знаю.       Феликс положил руку на Джисонову ладонь и переплёл их пальцы. Джисон почувствовал, насколько холодные и бледные его собственные руки. Разодранные костяшки покалывало.       Прикосновение Феликса будило в голове воспоминания, и Джисон зажмурился на мгновение, лишь бы не думать. Однако в этом он не преуспел. — Я просто не знаю, что было бы лучше: понимать, что Минхо испытывает ко мне ответные чувства, или смириться с отказом. Сколько бы я над этим не думал… — проговорил Джисон и сомкнул губы в тонкую нить.       Феликс потёр большим пальцем по тыльной стороне ладони Джисона. После недолгой паузы он ответил: — Возможно, это не так глупо, что ты не знаешь. Тогда никто не сможет разрушить твою мечту быть с Минхо. Всего лишь красивая фантазия, которая принадлежит только тебе и никому другому.       Джисон снова прикрыл глаза и громко выдохнул. — Я просто хочу, чтобы он был здесь снова. Чтобы мы пошли обратно на пляж, а он сидел бы с остальными. Как всегда. — Я знаю. Я бы тоже этого хотел.       Долгое время они просидели в тишине, но Феликс оставался рядом, держа друга за руку. И хотя Джисон хотел побыть один, присутствие Феликса нисколько не тревожило его. Сказать больше, тепло его рук согревало и даже успокаивало.       Джисон сполз по сиденью и положил голову Феликсу на колени. Они всё так же не говорили ни слова, Феликс лишь впутывал пальцы другу в волосы. Джисон долго глядел на кресло перед собой, пока веки не потяжелели, погружая его в приятную пустоту.       Касания Феликса становились всё более мягкими и незаметными, пока не исчезли вовсе. Джисон провалился в сон.       Проснувшись, в машине он был один. Снаружи стемнело. Джисон поднялся и вгляделся: за окном постепенно вырисовывалась неосвещённая парковка, где-то далеко дрожало море, как кипящий мазут. На пляже горел костёр, вокруг которого собрались шесть человек. Всего шесть.       Джисон вышел из машины и, минуя ямы в асфальте, поплёлся к остальным. Вечером стало ещё холоднее, но ветер, кажется, стих.       На полпути Джисона встретил Чанбин. — Эй, Джи, наконец-то ты тут! — сказал он кротко и бодро перекинул руку Джисону через плечо. От Чанбина сильно несло дымом.       Джисон устало улыбнулся и вместе с товарищем подошёл к костру. Услышав шаги, ребята обернулись в их сторону. Золотистый свет костра дрожал на их лицах, а за их скрюченными фигурами на песке растянулись длинные тени. — Хей, — Феликс сидел между Сынмином и Хёнджином, укрытый одеялом, и глядел на Джисона через костёр, — извини, что оставил тебя одного в машине. — Ничего страшного, я не обратил внимания, — отмахнулся Джисон. — Садись, тут достаточно места, — позвал Чонин и похлопал по клетчатому покрывалу, на котором сидел сам.       Джисон устроился между Чонином и Чаном, и, поскольку одеяло было не такое уж большое, сидеть было тесновато.       Похоже, друзья неплохо проводили время, пока Джисон спал. Они переоделись в более удобную одежду, а в открытых палатках разложили вещи. Его рюкзак оставили нетронутым: он стоял между палаток на песке.       Чан спросил Джисона, не голоден ли он, на что тот лишь покачал головой. К счастью, на этом Чан закончил с расспросами, бросив короткий скептический взгляд. Джисон отодвинулся подальше, за спины друзей, и стал подслушивать их будничную беседу.       Перед костром в толстовке было довольно тепло. Пламя беззастенчиво плясало, подбрасывая рыжие искры в небо. Лишь слишком уж едкий запах дыма был неприятен; однако, чем дольше Джисон сидел, тем проще свыкался. — В прошлый раз костёр был больше, разве нет? — заметил Хёнджин в один момент, когда прошлая тема для разговора сошла на нет. Он сидел, обняв руками колени. — Да, — отозвался Сынмин. — Но тут Минхо-хён обо всём заботился.       Чанбин тихо фыркнул: — Без него мы бы даже палатки никогда не поставили. — Да ты и сегодня их не ставил, — усмехнулся Хёнджин. — Зато тебе не придётся играть в бегуна. — Минхо-хён весь вечер не давал мне покоя. Стоило ему вспомнить, что он что-то оставил в машине, так тут же посылал меня! «Не будь таким грубым, Чанбин-а, я уже помогал тебе раньше». А потом он грозился, что сломает мою палатку, и я буду строить её заново в одиночку. — Как всегда очарователен, — сказал Чан, улыбаясь.       Они замолчали ненадолго, и Джисон впервые за вечер так ясно осознал, насколько непривычная тишина царила на пляже (не говоря о волнах и треске костра). Они были здесь совершенно одни.       Наконец Чонин прервал безмолвие. За весь вечер он говорил меньше всех. — Что было самым смешным из того, что Минхо-хён говорил вам? — спросил он, с любопытством оглядывая лица друзей.       С минуту они размышляли над этим. Джисон тоже думал, но по какой-то причине в голову ничего не приходило. — Мне он постоянно что-то смешное говорил, — ответил Сынмин. — Однажды, например, он спросил, воспримет его кот как оскорбление или как комплимент, если он его лизнёт. Не знаю, проверял ли он это. — Наверное, он слишком уважал своего кота, — сказал Чан очень серьёзным тоном. — А мне он один раз рассказывал, как в начальной школе столкнул какого-то ребёнка с дерева, а потом рыдал весь оставшийся день, потому что ему было совестно, — внёс свою лепту Хёнджин.       Сынмин взглянул на него вопросительно. — И это самое смешное, что он тебе рассказывал? — Первое, что вспомнилось. Для меня это смешно, ведь самому Ли Минхо отчего-то было совестно. — Хёнджин пожал плечами и обиженно надул губы. — Конечно, совесть же его не мучила, когда он обрезал мне волосы, пока я спал, чтобы посмотреть, проснусь я или нет. — Он так симпатию свою проявлял. — Серьёзно? Чонина он опекал постоянно, а мне втихаря обрезал волосы! — Поначалу его тон звучал оскорблённо, но потом обида на лице поблекла и сменилась задумчивостью. — Я даже не могу вспомнить, когда мы в последний раз обнимались.       В воцарившемся молчании все устремили взгляды на дрожащий огонь. — Я тоже, — признался Чанбин так тихо, что Джисон его еле услышал. — Я знаю только, когда я впервые его обнял. Или он меня. Это было где-то весной в одиннадцатом классе. И с того момента я понял, что он считает меня другом. — Я думаю, он был очень благодарен, что ты был рядом с самого начала, — сказал Чан Чанбину и перевёл взгляд на остальных. — Он был благодарен нам всем, в этом я уверен. Даже если он не показывал этого.       Джисон мог вспомнить только первый раз и последний, когда они с Минхо обнимались. Первый был за день до летних каникул в десятом классе. Само по себе это было обычное прощальное объятие, хотя теперь Джисон знал, как осторожно Минхо обвивает руками спину.       Последний раз был этим летом, тоже на прощание. Конечно, стояли они гораздо дольше, и Минхо чувствовал себя увереннее. С того момента Джисону стало ясно, что для Минхо прикосновения — способ выражения привязанности и благодарности. Они были редкими, но очень близкими. Хотя, этого и следовало ожидать — Минхо никогда не был красноречив. Каждое прикосновение, что он дарил, значило для него очень много.       Джисон взглянул на свои руки и заметил, что снова бессознательно расковырял костяшки. Однако он не остановился, а лишь сжал руки крепче.       Снова воцарилась тишина. Глаза Джисона загорелись. Наверное, это из-за дыма. — Возможно, это прозвучит нелепо… — медленно проговорил Феликс. Его глубокий голос отчётливо слышался через треск костра. — Но я всё-таки в какой-то мере даже рад, что этот несчастный случай произошёл, когда Минхо стало лучше. После окончания школы он с каждой нашей встречей становился всё счастливее. Довольнее и свободнее, понимаете? И, наверное, лучше закончить на самой счастливой ноте…       В этот момент в Джисоне что-то сорвалось. Ровно как и корочка на разодранных костяшках, которые снова начали кровить. — А кто сказал, что не могло быть ещё лучше? — голос Джисона прозвучал громко, но в то же время далеко. Вдруг всё внимание легло на него, но он сам ни на кого не смотрел. — Промчись эта проклятая тачка секундой раньше или секундой позже по этому сраному повороту, мы бы это сами заметили. Тогда бы у Минхо-хёна было ещё больше возможностей в жизни. Тогда мы ввосьмером, возможно, могли бы построить на этом пляже чёртову виллу.       Договорив, он запыхался и почувствовал себя хуже. Сынмин, Феликс и Чонин молча смотрели на товарища, остальные отвели взгляды. Чан положил руку Джисону на плечо. — Я понимаю, это несправедливо, — прозвучал его голос над самым ухом. — Но мы не можем ничего изменить.       Чан успокаивающе погладил друга по руке, и Джисон звучно выдохнул, прежде чем нерешительно расцепить пальцы. Действительно, костяшки ещё кровили. — Я знаю.       Чонин медленно повернул голову и осторожно улыбнулся. Джисон возразил бы, но не стал. С секунду Чонин сидел, приоткрыв рот, думая над тем, что хочет сказать, а потом заговорил: — Иногда… Я представляю, что он сейчас просто сидит на прекрасном пляже и смотрит на закат. Без забот и проблем.       Сынмин медленно кивнул. — Я тоже об этом думал. — Хм… — снова замешкал Чонин. Нервно перебирая пальцами, он продолжил: — Послушайте, может будем встречаться здесь почаще? Все всемером. Раз в месяц или два… Поставим палатки, вот как сейчас.       Рука Чана снова легла Джисону на плечо. — Отличная идея. — Да, мы как-нибудь это осуществим, — уверенно заявил Феликс. — И если у кого-то совсем нет времени, то встретятся те, кто могут. — До тех пор, пока не заработаем на виллу.       И хотя Джисон сидел в стороне, он отчётливо видел, как просиял Чонин. В его тёмных глазах играл рыжий огонёк. — Для Минхо-хёна.       Феликс улыбнулся. — Да, так мы и сделаем.       Постепенно обстановка разрядилась, и Джисон отключился от общей беседы. Он успокоился и даже собрался, скрестив руки на груди.       Пока остальные перебирали незамысловатые темы для разговора, Джисон обдумывал идею Чонина. Как он сам не догадался, предложить остальным встречаться здесь чаще? Мысль же прекрасная, ведь этот пляж для них синонимичен Минхо. Джисон не мог представить места ближе ему по духу. И если маленькая могила на небольшом кладбище, рядом с его бабушкой и дедушкой, — напоминание о смерти Минхо, то это — место, где воспоминания о нём продолжат жить.       До поздней ночи они сидели вместе на пляже и разговаривали. Чан налил всем соджу и они скромно помянули почившего друга. Затем, с красными щеками и остекленелыми глазами, они наблюдали, как костёр становился всё меньше и меньше, пока, наконец, не погас.       Позже, когда они таки решили пойти спать, Джисон лёг рядом с Чаном и Феликсом на твёрдую подстилку и уставился в свод палатки. Глубокое, размеренное дыхание Феликса и тихое сопение Чана говорили о том, что те давно спали. Джисон не мог сомкнуть глаз: должно быть, выспался в машине. А может причиной бессонницы были мысли.       Когда они были здесь ввосьмером, Джисон лежал с Минхо в одной палатке. В тот раз тоже не спалось; Джисон украдкой разглядывал черты лица Минхо: симпатичный профиль, пряди волос, спадающие на лоб.       Чем-то это воспоминание отсылало в их самую последнюю встречу. В тот вечер они лежали на ковре в комнате Минхо. Он что-то увлечённо рассказывал, пока Джисон рассматривал его с того же ракурса, что и в ту ночь на пляже. Увлёкшись наблюдением за движением кончика носа Минхо, пока тот говорил что-то, Джисон забыл ответить ему. «Ты меня вообще слушал?» — спросил Минхо и перекатился на бок, чтобы быть чуть ближе. «Конечно», — залепетал Джисон, пытаясь кивнуть лёжа.       Минхо лукаво сощурился. «Ничего ты не слушал».       Джисон хотел уж было извиниться, но Минхо не дал сказать и слова. В его голосе не слышалось укора. «Всё в порядке? Весь день ведёшь себя странно».       Минхо был прав. Переступив порог его дома, Джисон стал постоянно отвлекаться. Его беспокоила мысль, что это последний день их совместного лета, прежде чем Минхо уедет обратно в Сеул, в комнатушку в общежитии. Эта встреча была последней возможностью наконец признаться Минхо в чувствах.       Стоило Минхо задать Джисону вопрос, как слова обожгли тому язык. Мгновенье он собирался с мыслями, обдумывая, что же на самом деле хочет сказать. Однако как только мгновенье прошло — лишь нервозно улыбнулся и помахал рукой, прикрывая лицо. «Да, всё нормально».       Минхо коротко оценивающе всмотрелся в его лицо, затем перевёл взгляд на руки. Брови слегка сдвинулись к переносице. «Что ты опять сделал со своей рукой?» — спросил Минхо, мягко обхватив запястье Джисона, чтобы получше рассмотреть. Костяшки были покрасневшие и где-то даже разодранные: от тревоги Джисон всё чаще ковырял их ногтями. Конечно, Минхо не знал, что это из-за него. «Ах, не обращай внимания».       Джисон напряжённо улыбнулся и попытался незаметно отнять руку, но хватка Минхо была слишком мягкой и тёплой. Какая-то часть сознания желала поскорее выдернуть руку, другая — чувствовать это прикосновение хоть вечность. «Что значит «не обращай внимания»?» — вспыхнул Минхо и осторожно погладил по костяшкам большими пальцами. Джисон вздрогнул от боли. «Видишь? Ты даже не можешь это никак спрятать!» — с этими словами Минхо снова заглянул ему в глаза, и Джисону почудилось, будто их лица снова чуть приблизились.       Ты не можешь это никак спрятать. Сейчас или никогда. «Знаешь, тут такое дело, хён, я…» — выпалил Джисон, но как-то замялся. «Да?»       Затем случилось следующее: на секунду, всего на секунду, взгляд Минхо скользнул по губам Джисона, когда он снова стиснул его запястье. «Я…»       Джисон не смог. Возможно, он был слишком удивлён, вероятно, встревожен. А может быть он просто идиот. Однако по какой-то проклятой причине он не смог. «Ничего. Забудь».       Джисон отвернулся и отнял руку. Вот так быстро всё и кончилось. Он упустил свою последнюю возможность и бросил все остальные попытки, хотя они так и лежали на ковре весь вечер.       А потом Джисону пора было идти. Минхо проводил его до двери, они обнялись на прощание, прежде чем расстаться.       В тысячный раз Джисон проклинал себя, лёжа в темноте. Он бы всё отдал, чтобы вернуться в тот летний вечер, забрать слова назад и ответить честно. Больше всего на свете он желал как-нибудь рассказать всё Минхо и сделать хоть что-то, чтобы не чувствовать себя таким ничтожным. Как угодно.       Джисон сел и потёр глаза. Он снова чуть не плакал, но не хотел случайно разбудить кого-нибудь. Развернувшись к рюкзаку, лежащему между подушек, он достал из него толстовку и вылез из палатки. Из рукава что-то выпало. Джисон наклонился и понял, что случайно захватил с собой тетрадь, которую обычно носил в университет: он забыл навести порядок в рюкзаке, прежде чем ехать.       Джисон остановился. В голову прокралась маленькая идея. Не раздумывая над ней, он взял тетрадь с собой; ручка тоже была при нём: по старой привычке Джисон всегда цеплял её за пружину тетради.       Натянув толстовку, босой Джисон зашагал по мягкому прохладному песку в направлении к причалу. Между тем облака слегка рассеялись, и в небе засиял тонкий полумесяц в компании мерцающих звёзд. Море лениво блестело, словно нефть; перелесок смотрелся как чёрное пятно.       Джисон взобрался на причал, дошёл до его края и сел там, болтая ногами, но воды не касаясь. Он упорно разглядывал бесконечно простирающееся море: линии горизонта было не видно — всё слилось в глубокой темноте. Странно, но на душе было спокойно.       Когда Джисон понял, что готов, то включил фонарик на телефоне и положил тот рядом. Тетрадь уместив на коленях и взяв ручку, он нерешительно опустил её на бумагу и начал писать. Неожиданно, но получалось довольно легко: слова беспрерывно перетекали из мыслей на бумагу.       Джисон писал и писал, а когда закончил, то уже светало. Он даже не заметил этого.       Джисон отложил ручку в сторону и выдернул из тетради две страницы. Поначалу он не был уверен, что сможет перечитать написанное, но всё-таки решился. Нормально: он написал даже больше, чем хотел сказать.       Он мог бы просидеть тут хоть целый день и писать, писать, писать… И даже при таком раскладе вряд ли был бы полностью доволен. Бегло перечитав снова, он аккуратно сложил листы в небольшую лодочку. Лодочку неска́занных слов.       Джисон не смог перебороть себя и отправить её сразу. Он взял лодочку в руки и рассмотрел обрывки слов на бумажных бортиках.       Наконец он понял, что час настал. Вокруг стало светлее, чернота моря растаяла. Стоило Джисону поднять голову, как он увидел горизонт: бледно-оранжевая линия отражалась в волнах. Отличное утро для морской прогулки.       Джисон перегнулся через край причала и опустил лодку на воду. Она опасно пошатнулась; Джисон испугался, что она опрокинется, но всё обошлось. Конечно, от воды она немного разбухнет, но волны сегодня не столь слабые, чтобы повредить её или пригнать обратно к причалу.       Джисон долго наблюдал, как его слова медленно, но верно гонятся по морю прочь, как и должно было случиться ещё очень давно. Минхо-хён. Я знаю, что уже слишком поздно, и ты никогда не прочитаешь это, но мы можем сделать вид, что до тебя это письмо каким-то невероятным образом дошло. Фактически, я ещё не знаю, что тут понаписал. Однако у меня есть чувство, что давно стоило избавиться от всего, что мучает меня. Дело в том, что я могу думать только о тебе и о том, что хотел тебе сказать. Быть честным, я уже давно о тебе думаю, а сейчас вспоминаю ещё чаще, чем когда-либо. Я не уверен, что ты испытывал что-то подобное… Я о своих чувствах не говорил, но, думаю, понятно было без слов. В любом случае я наконец хочу сказать тебе открыто и честно, даже если это ничего не изменит: Ты мне нравишься, Минхо-хён. Нравишься ещё с десятого класса, с самой первой встречи. Я не говорил тебе об этом, потому что был трусом и, по-видимому, им и остался. Я часто пытался забыть о тебе, знаешь? И всегда, если думал, что у меня получается, появлялся ты и убеждал меня в обратном. Неосознанно. Тебе нужно было лишь посмеяться или взять меня за руку или обнять, чтобы моя уверенность рассеялась. Но даже не смотря на это я ничего не говорил. Кто знает, может быть ты бы и не захотел слушать. По крайней мере я долго верил в это. До этого лета. Тогда многое изменилось. Мы проводили так много времени вместе, и ты иногда настолько внимательно смотрел на меня, что я даже поверил, что ты можешь испытывать те же чувства, что я испытываю к тебе. То время дало мне надежду, но ко всему прочему чёткое понимание: ты мне не только нравишься. Я люблю тебя. Я знаю, тебе не очень нравятся эти слова: «Я люблю тебя»… Ты никогда не говорил их ни в каком контексте. Для тебя это слишком банально и показушно. И всё же мне жаль, что я не признался тебе, когда был шанс. Когда мы лежали бок о бок на полу в твоей комнате, и на короткий миг мне в самом деле показалось, что ты хотел меня поцеловать. Я часто представляю, что было бы, если бы время можно было повернуть вспять и снова оказаться там, на ковре, рядом с тобой. Я бы сказал тебе, что люблю и как много ты для меня значишь. Потом поцеловал бы тебя и не отпускал из объятий до тех пор, пока ты не начал бы ворчать. Возможно, каким-то образом мои слова бы предотвратили ту аварию. Может быть, тогда ты остался бы в городе ещё на некоторое время, не сел на мотоцикл и не столкнулся с тем автомобилем. А возможно не изменилось бы ничего, и тебя бы всё равно не стало. Я не знаю. Ты не знаешь. Никто не может знать. И это убивает меня. Поэтому я притворюсь, что моё сообщение дошло до тебя, чтобы мне стало легче, даже если это эгоистично и не меняет того, что я трус. Я представлю, что ты сидишь на красивом песчаном пляже, который принадлежит только тебе. Представлю, как волны принесут к берегу это письмо, будто послание в бутылке. Как ты прочитаешь его и наконец узнаешь всё. Возможно, ты подашь мне какой-нибудь знак. А до этого я попытаюсь продолжить жить. Как сказал мне Феликс: шаг за шагом, с друзьями на моей стороне. Пожалуйста, пожелай мне удачи; верь, что я справлюсь. Я люблю тебя, хён, и очень хочу встретиться снова, чтобы сказать эти слова лично. Я надеюсь, ты меня подождёшь. Твой Джисон       Он ещё долго смотрел вслед лодке, пока та не превратилась в крохотную белую кляксу между волн. Джисон даже не замечал, как в это время море всё больше расцветало оранжевым, жёлтым и розовым. Но стоило ему оторвать взгляд, как в глаза бросились эти милейшие цвета. Клочки облаков, похожие на сахарную вату, парили высоко в небе, предвещая ясный день. Джисон должен был признать: рассвет действительно потрясающий, и он рад, что может наблюдать его.       Когда зрелище кончилось и цвет моря сменился на бледно-голубой, Джисон всё ещё сидел на пристани. Он потерял из виду свою бумажную лодку, но ничего страшного.       Позади послышался шум, Джисон обернулся: Чанбин и Хёнджин только что вышли из палатки. Заметив его, они помахали ему рукой. Джисон поднялся и помахал им в ответ. Затем он в последний раз посмотрел на спокойное море, прежде чем отвернуться, покинуть пристань и вернуться к друзьям.