i
11 июля 2025 г., 08:28
Алина осознаёт всё слишком поздно. Она не стареет, а он — да.
Вокруг глаз Мала уже углубляются морщины, а кожа покрывается старческими оранжевыми пятнами. Он с трудом поднимается по ступеням, сутулится, подолгу смотрит в окно, будто вглядывается во что-то невидимое. Алина готовит ему отвар от бессонницы, а сама по ночам слышит, как он кашляет в другой комнате. Считает вдохи. Ждёт, когда один из них станет последним.
Волосы её — всё та же металлическая седина, жёсткая, неестественно блестящая. Она напоминает им о Каньоне. И о нём.
Скитания по миру начинаются в тот момент, когда Мал испускает последний вздох. Всё происходит быстро и тихо. Воздух не дрожит, свет не меркнет, время не останавливается. Он просто уходит. Как будто его никогда и не было.
На удивление, Алина не плачет, встает и уходит. Здесь ей делать больше нечего. И больше ничего ее не держит.
Теперь она ищет Александра.
***
Санкта-Алину Алина ненавидит. В её доме остаётся только одно неразбитое зеркало. Остальные — осколки в мешках, выброшены в овраги, засыпаны землёй. Это единственное показывает ей настоящую святую. Не лик. Не легенду. А уставшую женщину, которая уже не верит ни в чудо, ни в искупление. У нее даже нет портрета Мала, даже иконы Александра. Хотя она помнит, как пару столетий назад ей упорно всучивали её в руки приспешники Беззвёздного. Говорили, что его лик спасает от ночных кошмаров. Просили помолиться вместе, Алина тогда сбежала. Как бы отреагировал Александр, если бы знал, что для людей он стал святым, а чёрные кефты стали носить на коляды, пугая друг друга и подражая ему? Александр бы их убил, Алина ухмыляется. Так им и надо.***
Зоя и Николай даже перед смертью не признаются, где спрятан Александр. Не завещают ей эту тайну. Не верят, что она не натворит глупостей. Алина хочет задушить их подушкой.***
Равка, Фьерда, Шу-Хан, Керчь и Новый Зем. Страны разлетаются, как карточные домики, а после восстают вновь, меняя названия, гимны и гербы. Иногда — лишь флаг. Иногда — всё. Алина подобна им. В каждом городе она сменяет имя, одежду и валюту. У неё нет родины. Нет дома. Каждый след — ложный. Каждый слух — искажён. Она не верит в рассказы, в легенды, в шёпот на границах городов. И всё равно идёт туда, где слышала его имя. Даже если знает, что не найдёт. Она работает в ювелирной лавке Фьерды, на пристани Керчи чистит рыбу с другими вдовами, собирает травы в Новом Земе. Говорит мало. Не смеётся. Не вступает в разговоры. Не открывает лицо на рассвете. Люди забывают, как она выглядит. Путают её с другими. Кто-то зовёт Инной, кто-то Леной, кто-то — просто «вдовой». Алина не поправляет. Чем меньше в ней осталось прошлого — тем легче идти дальше. Алина пробовала жить иначе — остановиться, открыть лавку, завести кошку. Вязала на зиму перчатки, запоминала имена соседей. Всё рушилось. Внутри вековая пустота. Проживал ли он так же свои пять столетий одиночества, скитаясь по миру в бесконечных поисках?***
Земля под деревом — мрак и тени. Алина чувствует его здесь — силой, телом, сердцем. Внутри неё что-то отзывается, вздрагивает, тянется. Сборник Морозова выпадает из сумки, а сила и тени радостно гудят. Как будто проснулись. Как будто услышали зов. — Ты здесь. Цибейские холода противны и омерзительны. Лёд хрустит под сапогами. Руки немеют. Но ей на это всё равно — сейчас её греет надежда, что она наконец-то его нашла. Оглушительный треск древесины пугает лес. Противное карканье ворон прекращается. Листва перестаёт шелестеть. Даже воздух застывает. Ветер больше не дышит. Боятся, понимает Алина. Ей тоже страшно. Но в отличие от них, она боится не его могущества, а того, что он может быть мёртв. Или того, что это не он. Или того, что она снова ошиблась. Алина прижимается к стволу, словно может ощутить его дыхание и равномерное сердцебиение. Кладёт руки на влажную, шероховатую кору и зачитывает молитву, которую выучила ещё в прошлом столетии. Её чтение уверенное. Ни одной ошибки. Будто она не прокручивала в голове и на языке эти слова в поисках его по миру. Будто знала, что именно здесь они прозвучат правильно. Ствол дерева расплетается, выплёвывая его обмякшее тело. Долго. С хрустом. С треском. Словно не отпускает. Словно не желает его отдавать ей. Сначала — его тени густые и мрачные. Потом — силуэт. Сгорбленный, перекошенный. Потом — он. Тело падает в снег медленно — без сопротивления. Она ползёт к Александру на четвереньках. По колено в сугробах. Снег режет кожу сквозь ткань. Руки соскальзывают. Пальцы немеют. Кровь в ладонях остывает. Она скребёт снег ногтями, подгребает его под себя, только чтобы не остановиться. Главное — дотянуться. Тело Александра не краснеет от холода, оно не реагирует вообще. Ни дрожи. Ни вздоха. Ни толчка в грудной клетке. Он неподвижен, слишком лёгкий, слишком чужой. Алина шепчет молитвы святым. Не одну — все, что знает. Тем, кто остались. Тем, кто, может быть, не отвернулись. Кто ещё способен слушать. Хоть кто-то. Хоть что-то. Она шепчет, даже когда дыхание сбивается, даже когда рот пересыхает, молится в пустоту, сквозь холод и смерть. Пальцы касаются его груди — там, где сердце, там, где — торчит тонкая колючка. Тонкая, будто игла. Чёрная, как зола. Обвитая трещинами. Тёмная, будто тьма сама впилась в его плоть. И выдёргивает её. Осторожно, без резких движений. Кровь не идёт, а бледность не сменяется. Кожа под пальцами — холод. Никакого дрожания. Никакой жизни. Лес замирает, задерживает дыхание — ждет. Алина тоже. Она проводит рукой по длинным, чёрным, отросшим волосам Александра, убирая с его лица пряди, снег и страдание. Как ей стоит позвать, чтобы разбудить его — Дарклинг, Беззвёздный, Санкта? — Александр, — шепчет Алина, проводя рукой по его заросшему лицу. Он открывает глаза.
