Эту дорогу осилит идущий

      Есть причина, почему среди всех Херршеров Восьмая — любимое дитя Воли Хонкая.       «Разум может создать все, что угодно. Воплотить материальное и физически-ощутимое. Но Первый Херршер ломается довольно просто, хоть и упрямый. Потому что Сознание — это колыбель всех душ. И есть только одна хозяйка чувств», — всплывают в памяти жестко-позабавленные слова Одиннадцатой.       Только когда Херршер Чувствительности по-настоящему становится их врагом, Фу Хуа понимает, насколько ее способности могущественны и опасны, недооценены, потому что люди на удивление очень халатно относятся к собственным чувствам.       Маленькое зернышко сомнения, посаженное в уме, может прорасти в терновый куст. А разум даже самой «хозяйки чувств» – уязвим, если найти лазейку и снять защиту.       Фу Хуа никогда не видела взгляд Сенти таким… пустым.       Фу Хуа плачет. Слезы горячие, жгучие, соленые. Зеркальное отражение кровавых дорожек, которые прочерчивают эти знакомые в каждой мягкой и заостренной линии черты. Щеки и челюсть. И не перестают течь. Опустошают, как искаженное ядро, которое все еще тяжестью «лежит» в груди Фу Хуа. Цепь, связывающая их, прочная и тугая, сейчас уходит в никуда и бесполезна.       — Сяо ши… пожалуйста, сяо ши…       В самых необычных глазах, которые казались подобными пурпурному золоту на закате, нет той привычной жизни. Они слишком темные, красный цвет такой глубокий. Кровь свернулась и почернела. Кажется, в воздухе стоит этот отвратительный запах.       Или и правда стоит.       Херршер Связывания смеется. Стоит посреди разрушенной улицы. Так много трупов. Шестеренки издают звук «тик-так» и окружают их в кольцо, отрезая пути к отступлению.       Она смотрит на них с триумфом, и Фу Хуа ненавидит ее.       Этоеевина. Этоеевина. Этоеевина.       Ее ненависть к Хонкаю такая сильная, какая горела лишь в самые худшие, безумные годы Фу Хуа.       Волосы Сенти короткие и встрепанные. В них всегда были эти непослушные прядки, будто перья. Линия ее челюсти жесткая, а плечи неестественно прямые. Сенти слишком подвижная, ее тело — как всполох бенгальского огня, гибкое и всегда беспокойное. И она любит сутулиться, когда расслаблена или чувствует себя комфортно.       Когда мерцание подвешенных к потолку звездочек-гирлянд в их комнате на базе в Солт-Лейк-Сити бросает мягкие тени на стены и окрашивает их соединенные руки в нежный белый цвет.       Срывается с места.       — Фу Хуа?!       — Классный руководитель!       Рука Мэй цепко перехватывает ее за предплечье, но Фу Хуа вырывается одним грубым движением, не оглядываясь.       ЭтовинаХонкая. ЭтовинаХонкая? Вернитеее. Вернитеее. Простоверните!       Ее ненависть к Хонкаю такая сильная, какой, наверное, она на самом деле никогда не испытывала.       Цепи, обвивающие чужие руки и ноги. Одно из любимых орудий другой. Тянутся вдоль ее груди и сжимают горло. Символично, а конец цепи у той, кто ее «держит». Одиннадцатая это или сама Воля Хонкая. Неважно. Фу Хуа ненавидит их одинаково всей душой.       Сила, которая собирается в руках Сенти, кипящая, неистовая, очень мощная. Закручивается в шар, и Фу Хуа буквально ощущает, как сгущается воздух вокруг и сдавливает в груди. Будто вес десятитонной плиты постепенно опускается на плечи. Слышит испуганные возгласы других девочек.       Решительные и четкие приказы Терезы — их маленькой Смотрительницы всего Шиксала — под звон золотых цепей Клятвы Иуды. На удивление лишенные легкомысленной насмешки интонации другой Сееле. Треск заряжаемого пламенем меча Кианы. Мэй в этот момент стоит рядом с ней спина к спине.       Монстры вокруг — настоящие кошмары из подсознания. Порожденные энергией Хонкая и темными снами людей. Бесформенные массы конечностей и ртов. Непроницаемые тени, будто покрытые перьями.       Битва с ними истощает и пробуждает древние первобытные страхи.       Эти острые перья как те, что в крыльях их создательницы. Но крылья Херршера Чувствительности впечатляющие, массивные и детализированные, не похожие на смазанный рисунок, даже если кажутся вылепленными из гуталина. Резко контрастирующие с бледностью кожи, которая…       …мягкая и теплая. Руки Сенти всегда надежно держат и хорошо контролируют свою силу. Даже самые маленькие желторотые птенцы в них чувствуют себя защищенными и не боящимися пищать и просить внимание. Однажды та притащила целую корзину цыплят на базу — в паре миль от города грузовик разбился, перевозящий живность между фермами, водитель собрал беглецов, но, видимо, нескольких особо маленьких и особо любопытных упустил — и заботилась о них.       Сейчас она скорее серая, чем просто бледная. Изможденная. Выцветшая.       Но красота Сенти все равно такая ощутимая, что делает Фу Хуа больно одним взглядом.       А Херршер Связывания все еще смеется.       И преграждает Фу Хуа путь к Сенти.       — Это нелепый конец, маленькая птичка? — Фу Хуа ощетинивается на обращение, ощущает слабость из-за способностей Одиннадцатой мгновенно, ее силы и так далеки от того «всесильного» уровня, которым она обладала когда-то.       Но Фу Хуа не останавливается.       — Посмотри на меня, сяо ши!       Треск. Она все же привлекает внимание.       Удивительно мягкий изгиб этих чувственных пухлых губ вместо привычной нахальной усмешки, но выражение не достигает глаз, когда они смотрят на нее. Смотрят и изгиб становится прозрачнее, болезненнее, как стекло. Прежде чем разлететься на куски.       Если мозг верит, что он умирает, то он и в самом деле умирает.       Шар разбивается с оглушительным звоном.       Сяо ши.