Здравствуй. Я потерял тебя. Здравствуй.

      Словно зачарованный, смотрел Леголас в темноту воспоминаний. Святящаяся золотом тропа его жизни убегала в Ничто и боле не звала его с собой. Не манила.       Он взглянул на отца. Трандуил был одним из самых могущественных эльфов в Средиземье. Казалось, даже в отчаянном положении потери, его не оставляло мужество. Как никто другой в тот миг он воплощал два качества, отличавшие его народ от остальных детей Илуватара: гордость и красоту.       Эльфийские владыки считали его холодным и неприступным. На всю жизнь добровольно запертым под сводами Леса. Свободный без свободы. Без радости. Без горя. Воплощение Ничто, утопленное в сладком, терпком вине и бесконечной печали с отзвуками злости. Леголас пожалел, что они не видят отца сейчас. В его глазах, еще вчера горящих упорством и страстью, даже сегодня, после Ее смерти, когда отзвучала погребальная песнь, а во дворец бессмертия спустилась Последняя Госпожа, эта искра не угасла. Затаилась. Спряталась, опасаясь. Но не угасла.       Отец протянул к нему руку, и, как был, на коленях, Леголас подполз ближе, упираясь рукой на трон. Он знал, что Владыка собирается забрать его воспоминания о матери. Знал, что тот достанет из покорного ему одному, податливого разума каждую ниточку воспоминаний, избавляя от боли, от печали. Возвращая на родное лицо улыбку. Леголас не мог позволить ему этого сделать. Ведь в его разуме и так не было воспоминания о Ней. Ни единого цельного образа.       И что отец найдет там, где у детей цветет привязанность к матери?       Зияющую пустоту?       Вряд ли. Леголасу казалось, весь его разум затоплен до краев любовью к отцу. Любовью не здоровой. Больной от первой и до последней капли. Любовью избитой собаки к приютившему человеку. Любовью раба к своему Богу. Любовью вечного странника к дому.       Но разве он мог противиться? Его прикосновениям. Его взгляду. Его желанию уберечь от боли. Его любви. Светлой и безграничной. Любви без начала и без конца. Любви Ничто к Чему-то.       Трандуил коснулся ладонью его лица, проводя от острого уха до губ, по прямому склону носа. Касаясь век, пересчитывая ресницы.       Леголас не закрывал глаз. Не в этот раз. Никогда больше.       Он, осмелев, рукой касается руки отца на своем лице. Сплетает пальцы с пальцами и целует центр ладони — прижимаясь горячими губами там, откуда он творит свою магию, — и выше, скользя губами по собственным слезам на его запястье, носом зарываясь в отворот рукава.       — Не нужно, — молит он. — Прошу, отец. Будь милостлив.       — Забвение — высшая милость. Все, что я могу тебе дать, мой принц.       Леголас отпускает его руку, но продрогшая ладонь остается, скользит к волосам, зарываясь пальцами в светлые пряди.       — Забвению не унять эту боль, Владыка.       — Откуда тебе знать, дитя...       Дитя. Уже давно нет. Уже давно старше тебя, отец. Давно пережил те звезды, что сейчас светят нам с длани небес. Я похоронил тебя, знаешь? Но ты и не жил. Ты умер задолго до того. Ты умер вместе с Ней.       И я ненавижу Ее за то, что посмела забрать у меня тебя.       Поэтому прошу, позволь мне пережить эту боль с тобой.       Позволь мне излечить твое сердце.       Занять в твоей душе Ее место.       Затопить собою все — твой разум, твои печали, твои радости, — затопить всего тебя собою, доколе ни останется ни единого мгновения жизни, не связавшего нас.       А затем, отец, затем позволь мне остаться подле навеки.       Позволь пить с тобой в библиотеке дворца, а после, когда для нас минет лишь миг, — на террасах тех земель, что смертные через тысячи тысячелетий назовут Венецией.       Позволь подняться с тобой и нашим войском к вершинам Таникветиля, поприветствовать Валар и Варду, а после, когда они склонят перед тобою колени и головы, я отведу тебя к подножию Эвереста, и каждый дух, каждая тварь сторожащая те места, присягнет тебе.       Позволь мне подарить твоей лебединой короне весь этот мир. Ведь мой мир — это ты.              Мог ли отец понять это все — все то, о чем кричали его глаза? О чем так трепетно просило сердце?       Леголас не знал. Он знал лишь его прикосновения к своему лицу. Его тихое дыхание, разносящееся эхом в голове. Его слезы, горячими каплями оседавшими в своих волосах. И его боль.       Пожалуй, он слишком хорошо знал его боль.       Крик этой боли — тысячекратный крик, пугающе близко и в то же время уже не в этом мире. Леголас побывал на множестве полей битвы. За свою жизнь их было... уже и не вспомнить, как много он слышал боли. Плача, хрипя, упрямо ругаясь, умирая, встречали ее люди. Они звали мать, возлюбленных, или просто недостойно визжали, ввинчиваясь в слух. Все это было так хорошо ему знакомо, таким стариком он чувствовал себя, не проронив ни единой слезы на похоронах жены, детей, и так билась в нем в припадке жизнь вот сейчас — вот здесь, на коленях перед отцом.       — О чем ты молишь, Леголас?       Ответ был прост. Ответ был понятен, но лишь ему одному на всем белом свете.       О твоей любви, отец. Разве может быть что-то ценнее? Разве может твой принц молить о чем-либо еще?       — Не оставляй меня. Не покидай. Не отворачивайся.       Какая наглая ложь. Какая чистая правда. Как он мог не понять этого, как мог не прочесть меж строк?       — Я потерял ее, Леголас. Я подвел тебя, о дитя, я подвел тебя так сильно. Я лишил тебя матери. Как ты можешь просить меня о подобном? Как ты...       ...как ты можешь любить меня так отчаянно.       Владыка опускается на колени рядом с сыном, беря его лицо в свои ладони. Он заглядывает в синие глаза — глаза, так похожие на Её, — заглядывает в них и не видит ничего, кроме бесконечной любви. А Леголас просто чувствует его дыхание на своих губах. Его дрожь ладоней. Его жизнь, бьющуюся под кожей, и думает, что никогда не любил сильнее.       Что любить сильнее — невозможно.       И Леголас отводит отца в его покои. Он снимает его платье, нижнюю тунику, высокие сапоги. Он касается его тела. Последней он снимает корону, так отчаянно желая уничтожить ее. Трандуил опускается на постель, и принц укутывает его как маленького ребенка, подталкивая одеяло и укутывая ноги.       До рассвета всего несколько часов. Часов тяжелых. Темных. Полных ужаса и страха, вины. Одиночества.       Несколько часов, в которых Ее лицо будет отгонять тихий шепот, ласковые прикосновения, присутствие.       Всего несколько часов. Они смогут это переждать.

Лети, Лесная Фея, лети,

Твой Принц воюет в пути,

Твоя Королева в сердце, лети,

Пока сердца теней полны.

Лети, Лесная Фея, лети.