trust.

Они — один из самых опасных дуэтов Йокогамы. Тот самый шин-соукоку, умудрившийся спасти город от вражеской организации, и сумевший доверить друг другу спины и жизни. И именно этот дуэт сейчас шёл по улице и ругался из-за какой-то мелочи. — Зачем ты это сделал? — ругался Ацуши, — В чем смысл? Необязательно прижимать к стенке просто из-за своего плохого настроения! Зачем ты проецируешь свой гнев на других? Для чего? Мелочью считалось то, что Акутагава, разозлившись на какого-то прохожего, случайно толкнувшего его, прижал к стенке несчастного и попытался придушить. От смерти (не)виновника избавила только договорённость между детективом и мафиози не убивать на протяжении шести месяцев, поэтому Акутагава просто отпустил человека на землю. «Отпустил» в его понимании — кинуть на землю со словами: «Надеюсь, ты побыстрее исчезнешь, пока я тебя не прикончил», но раз не убил, то Рюноске полноправно может считать это подвигом и добротой. Так думал сам Рюноске. Ацуши, всё ещё не унимающийся, ругался и причитал, какой же его напарник недалёкий и тупой. Неожиданно для Акутагавы, Накаджима взял его за руку и куда-то повёл. — Куда ты меня тащишь, животное? Детектив, всё ещё обозлённый, ответил: — Туда, где ты сможешь выпустить свой гнев, как подобает. Акутагава молчал. Конечно, ему было всё равно и на того прохожего, и на агентство, и, естественно, на Ацуши, но интерес и явное виденье того, что детектив подозрительно серьезен для своей привычной тошнотворной доброты, заставлял интерес и небольшую тревогу распластываться по уголкам сознания и самосохранения. Придя в какой-то заброшенный дом, наполненный осколками, камнями, кирпичами и прочим, что не подходит для детских игр наподобие «догонялок», и не обеспечивает безопасности, Накаджима отошел от мафиози на какое-то расстояние, и начал: — Ты достал. Я знаю, что нелегко сдерживать себя, когда бóльшую часть жизни ты убивал, но я против того, чтобы ты всех пугал и избивал. Если тебе так хочется над всеми издеваться и бить, то делай это со мной. На самом деле, Накаджима и сам не особо понимал, зачем даже для такого простого дела делает из себя жертву и готов принимать удары, какими бы жестокими они ни были, но надеялся, что всё не зря, и что хотя бы половина мирных жителей Йокогамы прекратит бояться попадаться на глаза мафиози. Акутагава понимал. Прекрасно понимал, что если Ацуши так серьёзен, то говорит действительно искренне и готов принимать даже самые жестокие удары судьбы. Рюноске не восхищался Накаджимой, он его презирал: зачем восхвалять человека, который делает из себя терпилу и продолжает копать глубже, когда итак понятно, что это заведомо проигрышный вариант? Вспомнив Дазая, последняя мысль заставила шестерёнки смазаться и начать двигаться правильно, но Акутагаве это не понравилось от слова «совсем», поэтому, подобрав какие-то камни и начав кидать их куда-то в сторону, с каждым брошенным кусочком, он говорил: — Идиотская жизнь! Идиотская работа! Идиотское агентство! Идиотские мысли! Идиотский тигр! Как же он раздражает! Хочу его убить! Прибить! Он заставляет слишком много думать! Закончившиеся камни просто лежали где-то вдали здания, пока сам Накаджима, приготовившийся получать удары, просто стоял в стороне. — Эм, Акутагава… Я же не просто так тут стою… — Заткнись, Джинко! Я ещё не закончил! И, подобрав какие-то обломки кирпичей, продолжил: — Слишком много мыслей! Слишком много Джинко! Его слишком много! Всегда! Постоянно! Раздражает! Бесит! Ненавижу его! Ненавижу. Ненавижу… Последнее слово было произнесено слишком тихо, а закончившиеся обломки также молча и, разбившись, лежали, словно смеялись: «Разбей хоть всё вокруг, от самого себя не убежишь». Ацуши, всё ещё стоящий рядом, решил подойти, увидев в темноте присевшего напарника. — Акутагава, с тобой всё хорошо? Рюноске, не выдержав, просто уткнулся лицом в колени и, призвав Расёмон, попытался отодвинуть Накаджиму. Настойчив детектив был также, как добр и внимателен, поэтому, обойдя его со стороны, просто подсел рядом. — Это тяжело? — тихо начал Ацуши, — постоянно держаться? — Отстань, Джинко, не твоё дело. — ответил Акутагава, и только спустя несколько секунд молчания добавил, — Немного. — Я думаю, что могу тебя понять. — увидев, что Акутагава насторожился, но стал внимательно слушать, Ацуши продолжил, — У меня тоже есть много желаний, которые в агентстве запрещены. Я, конечно, не хочу убивать людей, но порой они делают то, что делать не стоит, и хочется нарушить запреты и подсобить, но я порой прихожу сюда и просто делаю всё, что может навредить зданию или мне. Делаю всё, лишь бы это не навредило другим. Рюноске молча слушал. Он дышал слишком громко, и казалось, что даже звенящая тишина перекрикивала Накаджиму, но мафиози терпел и слушал, даже не понимая, почему. От осознания того, что напарник привел его к месту, где делал то, что не свойственно ему, и что он так просто об этом рассказывает, заставляло сердце биться чаще, понимая, что Акутагаве рассказывают то, что детектив вряд ли расскажет другим. — Я хотел, — продолжил Ацуши, — чтобы ты не держал всё в себе. Убийства я не одобряю, да и ты сам согласился, но калечить людей тоже не нужно. Я пошёл с тобой добровольно, ты мог избивать меня, почему ты этого не сделал? — Потому что… — всё также тихо ответил Акутагава, мысленно надеясь, что Накаджима прямо сейчас уйдёт, но осознавая, что в одиночестве снова будет темно и пусто, продолжил, — Потому что не смог. Я слабак, я плохой, но мы же работаем вместе. Я могу тебя убить только через несколько месяцев. «Могу, но не хочу». — проскользнуло где-то в подсознании, но было сразу растерзано настолько, насколько это вообще возможно. Накаджима не был психологом, и уж точно не считал себя эмпатом (что было зря, по мнению Акутагавы, ибо после каждого задания видеть, как зверьё трепещет над жертвами, было тошно), однако понять, что Рюноске врет, было нетрудно. Поэтому, решив, что умереть детектив готов, и что жизнь нужно прожить так, чтобы быть полезным и ни о чем не жалеть, просто обнял Акутагаву. Очень просто, обхватил его руками за шею и прижался щекой к плечу. Акутагава был готов задохнуться. Для него, познавшего за двадцать лет жизни только боль, разочарование, предательства и ненависть практически ко всем и всему, было в новинку то, что его может кто-то обнимать помимо сестры. И не просто обнимать, а показывать, что тигр понимает, что портовый пёс испытывает, что чувствует, и самое главное, не заставляет чувствовать себя униженным. Для Ацуши — это просто успокаивающие объятия; для Рюноске — новый, едва открывшийся, спектр странных чувств и эмоций. Для детектива — это показатель доверия и готовности быть убитым, лишь бы он принес хоть какую-то пользу, даже не осознавая, что агент делает больше нужного; для мафиози — показатель того, что ему буквально вверяют свою жизнь и, зная о возможных последствиях, просто делают это. Для Накаджимы — это не просто объятия, а показатель, насколько далеко он готов зайти, лишь бы осчастливить кого-то; для Акутагавы — это не просто объятия, а осознание того, что ему доверяют. Решив, что всё-таки можно зайти немного дальше, Ацуши просто поцеловал Рюноске где-то в области щеки. Акутагава вздрогнул, но всё-таки прекратил утыкаться в колени и посмотрел в глаза напарнику. Лицо у мафиози было красным, но он решил, что если детектив доверился, то это может сделать и Рюноске, не боясь, что над ним будут насмехаться и издеваться. Последнее Ацуши делать не планировал. Портовый пёс казался сейчас слишком уязвимым и слишком переживающим о возможных последствиях, поэтому, такой трусливый, по первоначальному мнению мафиози, детектив, сейчас заходил немного дальше, целуя Акутагаву куда-то в уголок губы, пока дыхание обоих учащалось со скоростью света. И, наконец, собравшись и уставши ждать, Рюноске просто обхватил Ацуши в области талии, положил на пол, придерживая за спину, чтобы падение было безболезненным, и поцеловал в губы, совсем не представляя, как это делается. Опыта не было и у детектива, поэтому время от времени оба стукались зубами, но решив, что это совсем не мешает, просто продолжали самозабвенно целоваться. Для Акутагавы — это просто благодарный поцелуй; для Накаджимы — принятие благодарности. Для Рюноске — это успокаивающая процедура; для Ацуши — что-то, что должно заставить сердце биться спокойнее. Но вместо ощущения спокойствия и умиротворённости проявляется только жгучее желание любить, быть любимым, и осознавать, что слабости — вовсе не слабости, а желание быть услышанным — вовсе не повод для ненависти к себе. Они — один из самых опасных дуэтов Йокогамы. Тот самый шин-соукоку, умудрившийся спасти город от вражеской организации, и сумевший доверить друг другу спины и жизни. И именно этот дуэт сейчас лежал в какой-то заброшке и целовался.