II. Меж небом и землей: из Лас-Вегаса в Токио

      Когда среди американской мафии возникает вопрос, кому не стоит переходить дорогу, все хором безропотно и дрожащими губами вторят только два имени, и одно из них — Морта. Так её окрестили местные преступники в этой стране от своей неприязни ко всему иностранному. Это японское «Тэнбацу» никак не получается выговорить скользкими американскими языками, отлаженными только для плавной и мягкой фонетики. Но что ни говори, а клички американцы дают что надо.       Мо-орта… — имя растягивается на языке, как сухожилия в пытках. Санзу — хлесткое, словно хлыст: два удара — и кожа на спине разорвана в лоскуты. Богиня смерти и Посредник меж миром живых и мертвых. И они оба оправдывают эти прозвища до самых кончиков.       Черный джип тормозит у замка в готическом стиле.       Дверцы открываются. Мужчина подает руку в белой перчатке даме, растягивая шрамы в улыбке, и на асфальт ступает черный высокий и острый каблук. Хайтани-младшая под ручку с Санзу гордо вышагивает к входной арке своего публичного дома.       Августовский ветер лениво треплет длинные каштановые волосы и ткань черного брючного костюма. Санзу на ее фоне и на фоне замка со стрельчатым шпилем выглядит, как мармелад в мраморном склепе — костюм пастельных тонов и неизменная привычка красить волосы в бледно-розовый, собирая их в высокий хвост.       Тяжелые двери распахиваются, и девушки в готических черно-красных платьях бросаются встречать хозяйку экзотического борделя Лас-Вегаса с криками «Матушка! Матушка!»       Невероятная находка для неонового сердца США: построить средневековый замок со всем его изяществом, устремленностью в высь и богатым декоративным убранством. Самый необычный и самый дорогой дом плотских утех во всей Америке.       Конкуренты ненавидят Цубаки, потому что девушки прямо-таки рвутся работать на нее и то и дело сбегают от своих хозяев, найдя пристанище, покой и хорошие деньги под крылом заботливой Морты.       Она славится своим отношением к подчиненным и строгому соблюдению договора купленной посетителем ночи. Она лично наказывает тех, кто не соблюдает условия, и заботится о благосостоянии каждой живущей здесь. Ее женщины опрятны, чисты, сыты, довольны, одеты с иголочки и всегда получают выходной по первой же просьбе. Не даром они называют Цубаки ласково «матушкой». Она, как Мать Тереза, подбирает несчастных и делает из них королев в этом замке.              — Матушка! Сара в беде! — к ней в ноги бросается шатенка в черном платье, — Какой-то господин закрылся с ней в комнате, и она громко плачет!              Цубаки выпускает руку Харучиё и тянется за пистолетом во внутреннем кармане пиджака:              — Ведите меня к ней.                     Две пули летят в дверной замок, и дверь со скрипом распахивается. Убранство комнаты напоминает готический склеп в духе историй про румынских вампиров. На большой кровати с красными шелковыми простынями лежит рыдающая Сара, зарываясь лицом в подушки. Над ней, уже удовлетворивший все свои потребности, не числящиеся в прейскуранте, навис мужчина, лет сорока на вид, в одной расстегнутой белой рубашке.       — Мо… Морта… — лицо мужчины исказилось явным испугом.              Цубаки смотрит на блестящую в приглушенном освещении семенную жидкость на спине своей подчиненной и переводит взгляд на обмякший половой орган нарушителя договора.              — Выбирай: в зубы или в пах? — ледяным тоном цедит Хайтани-младшая.              — Во всё сразу, матушка-а-а! — воет Сара.              Она перехватывает пистолет, подходя к мужчине, и с размаху бьет его рукоятью в челюсть. Характерный хруст, как научил еще в юности братик Риндо, действительно — музыка для ушей. Нарушитель падает на пол, хватается за окровавленный рот и стонет, стиснув челюсти. Цубаки впивается ноготками в его запястье и дулом пистолета оттягивает полыхающую губу:              — Тц! Даже ничего не выбила, а ты заныл, как девчонка… — она присаживается на корточки рядом с ним и опускает пистолет вниз. — Знаешь, какую эпитафию выбьют на твоем надгробии? «Он любил трахаться без гондона и поплатился за это своими яйцами».              Выстрел.       Вопли.       Багровая лужа.       У него есть семь минут, чтобы подохнуть от кровопотери из простреленной паховой вены.              Цубаки бережно накидывает махровый халат на трясущиеся плечи Сары и в обнимку выводит ее из комнаты, в которой уже суетятся люди, ответственные за то, чтобы заметать следы.       — Что прикажете делать с телом? — невозмутимо интересуется подчиненный.       — Пусть Коко продаст на органы.

***

      — Отведите ее в кабинет врача, — Цубаки нежно улыбается девушкам в готических платьях, и они тут же, как птички, подхватывают махровую Сару и уводят ее вглубь особняка.                     Деньги водятся там, где водится Хаджиме Коконой. И ни одна бы идея не претворилась в жизнь, не реши он три года назад переехать в Лас-Вегас.              Санзу и Коко лениво потягивают красное вино на стойке ресепшена публичного дома. Длинная золотая серьга игриво поблескивает под светом хрустальной люстры. Он приобнял Цубаки и вежливо поцеловал ее в щеку.              — Смело, — ухмыльнулся Харучиё.              — Ревнуешь? — тонкие лисьи брови хитро сомкнулись на переносице.              — Это так, чтобы не расслаблялся, — Санзу спрятал смешок в бокал, отпивая еще немного вина.              — Сюда прислали коробку с запиской. Написано, что к твоему юбилею, — Коко нахмурился на хозяйку борделя. — Отправитель неизвестен, но эта вещица не вызывает доверия…              — «К юбилею», — Цубаки закатывает глаза. — Мне тридцать пять, а не пятьдесят… Что ж, глянем, что там такое, — она перехватила бокал Санзу, допила вино и облизнула губы, игриво прищуриваясь на любимого.

***

      — Фу-у-у… Это какой-то… — она морщит нос и прикрывает лицо ладонью.       — …это какой-то пиздец, — договорил Санзу.              Перед Цубаки в открытой коробке лежит отрезанная рука. Вздутая, сморщенная, срез ровный и бережный. Рука мужская, и даже отдаленно кажется немного знакомой. Видно, что она долгое время хранилась в пробирке с формалином. От характерной вони формальдегида начинают слезиться глаза.       Цума, зажав нос, и, щурясь, аккуратно достает из коробки записку:              «Передает тебе приветик с того света! С праздником, сучка!»              — Это че, твой бывший? — Санзу смеется сквозь пары формалина.              — Сожги это нахуй, Коко, — шипит Цубаки и, пошатываясь, цокает каблучками к выходу из подвала.

***

      Они вернулись в свой просторный номер на последнем этаже отеля «Белладжио». Цубаки открыла дверь и повалилась на пуфик в коридоре, потирая уставшие веки.       — У моей кошечки выдался напряженный вечер? — Санзу опустился перед любимой на пол, расплываясь в улыбке, снял с нее туфли и начал ласково массировать ступни.       — Угу… — она достала из кармана брюк пачку тонких ментоловых сигарет и, подкурив, выпустила ленивую затяжку, запрокинув голову вверх.       — Есть идеи, чей это был обрубыш? — Харучиё улыбается и поднимает на нее взгляд.       — Понятия не имею… — она крепко затягивается и прищуривается. Цубаки где-то уже видела эту руку, но никак не может понять, где и когда. Но твердо уверена, что не в этом городе. И не в этой стране. Это было еще в Токио.       Санзу заводит ладони под штанину брюк, осторожно разминая мышцы на тонкой голени:       — Смешно будет, если получишь остальное и соберешь мужика по частям, — он улыбнулся и получил на это резкий, как затрещина, неодобрительный взгляд. — Представь, малыш, что собираешь пазлы, но только для взрослых.       — Да иди ты… — фыркнула Цума и двинулась в гостиную.       — Ты обиделась что ли? — он поднялся и с хитрой улыбкой остался смотреть на ее недовольный силуэт из коридора.       — Нет!       Санзу тихо рассмеялся и потопал на кухню, налить пару бокалов виски со льдом и лимоном. Конечно ему не понравилось, что любимую так расстроили в канун ее дня рождения. Но не превратить эту ситуацию в фарс он просто не может. Наверное, поэтому Цубаки и выбрала его вместо Мицуи.       Люди с перебитым кровавыми лопастями детством всю жизнь потом будут тянуться только к себе подобным. Когда был выбор: остаться в тишине и спокойствии с дизайнером модной одежды или же пуститься в неизвестность, где звоном в темноте, заглушая выстрелы, раздается смех Санзу — чаша весов с грохотом перевесила в пользу Харучиё.              Она докуривает сигарету, впечатывает ее в пепельницу и сверлит взглядом фонтан за окном, покусывая щеки внутри.              — Красивый вид, правда? — Санзу шепчет на ушко, обвивая любимую рукой с бокалом и прислоняется щекой к ее виску. Цубаки забирает виски и отпивает жадный глоток. — А знаешь, где вид са-амый красивый? — уголки губ расплываются в довольной улыбке. — Под твоим костюмчиком.              — Подхалим! — Цума смеется и гладит кончиками пальцев обнимающую ее руку.              — Ну вот, зато ты улыбаешься, — он допивает залпом содержимое бокала и прикасается холодными губами к шее. Она вздрагивает от неожиданного контраста температур и впивается ноготками в руку Харучиё на своей талии.              Губы продолжают бродить по тонкой коже, быстро согреваясь, и ласково касаются мочки уха. Цубаки тает в его руках, как сахарная вата на языке.              — А еще я знаю, как тебя расслабить после тяжелого дня, — Санзу ухмыляется и тянется свободной рукой к ширинке ее брюк. Хайтани закрывает глазки и вверяет ему всю себя без остатка.              — Хочешь? — шепчет Харучиё, на что она кивает в ответ.              — Нет, скажи это вслух. Хочешь? — он уже медленно гладит пальцем у нее между ног.              — Блять, Хару… Хочу!              Он прижимает ее к себе крепче и вводит пальцы внутрь, наслаждаясь тихими стонами любимой женщины.              На столике в гостиной раздается предательский звук входящего видео-звонка. Цубаки распахивает глаза и вытаскивает руку Санзу из своих брюк.              — Это братья! — она радостно летит к ноутбуку, застегивая по пути ширинку.              — Да почему этот гондон умудряется всё обламывать даже на разных часовых поясах?! — Санзу недовольно хватает бокалы и топает на кухню, подлить еще спиртного. Разница во времени между Лас-Вегасом и Токио — шестнадцать часов. У Хару и Цумы сейчас почти полночь, а у ее братьев уже четыре часа нового дня.                     — Цума-а-а! — счастливый голос Рана разрывает динамики ноутбука и терпение хозяина отеля на кухне.       С Риндо Санзу очень хорошо сдружился еще во времена «Поднебесья», а вот Рана, как ни пытался простить за тот случай, когда Изана Курокава испытывал на нем наркотики отца Хайтани, всё равно получается какая-то ерунда. Хотя, по правде говоря, виноват был только Изана. Но это не отменяет вредного характера самого Хайтани-старшего. С годами он и стал мягче, но какая-то вечная привычка подкалывать Санзу была в нем просто неисправима.              — Угадай, где мы? — Риндо переводит на себя камеру, показывая отдел «Дюти-фри» за спиной.              — Это что, аэропорт??? — она радостно прижимает ладони к щекам, и братья утвердительно кивают.              — Хотели поздравить тебя ровно в полночь, но не было рейсов, — улыбается Риндо и машет рукой Санзу, приземлившемуся на диван с бокалами виски. Санзу поднимает свой бокал и вскидывает брови, как бы безмолвно говоря: «За тебя, старина!»              — Так что, ждите в гости где-то к часикам двум дня по вашему местному времени.              — Хару-учи-ик! — Ран отбирает телефон и давит хитрющую улыбку, — А для тебя у меня отдельный сюрприз!              — Что на этот раз? — он закатывает глаза и откидывается на спинку дивана, потягивая виски.              — Смотри, кого я тебе привезу! — Ран поворачивает камеру, и Санзу сплевывает напиток обратно в бокал, хватаясь за монитор ноутбука. Глаза стеклянные, тело остолбеневшее. Он ожидал чего угодно и кого угодно, но только не…              — Сенджу… — шепчет Харучиё, глядя на виновато улыбающуюся с экрана младшую сестру.