Акрасия

---

Солнце было ярким в этот день, даже слишком, точно пыталось выжечь глаза своим светом, оно заполняло все пространство от огромного витражного окна и дальше – вглубь, оно проникало и в душу через глазницы, в мысли – янтарем и звоном. В просторном помещении, являвшемся исследовательской лабораторией, отведенной теперь двум молодым учёным, тянулось непрерывно, закручивалось в спираль, как и время, которого оставалось, наверное, меньше, чем возможного молчания – тоже становилось похожим здесь на собранную пружину, закрепленную в механизме, готовую в любой момент распрямиться, сообщая импульс следующим деталям конструкции, запустить процесс, которого пока удавалось избежать, который можно сдержать, однако надолго ли? Может быть, Виктор даже мог пошутить на счёт того, что, с точки зрения теории относительности, поместить их так высоко от земли, было отличным способом избавиться от него быстрее, в кратчайшие сроки, но эта шутка перестала нравиться мужчине уже в первые пять секунд от того момента, как зародилась в голове. Тело сковало неприятной тяжестью, оно налилось свинцом, конечности ощущались ватными, а больная нога давала о себе знать сильнейшей острой болью, сознание уплывало в иррациональном приступе паники, тревога и тошнота накатывали волнами, все сильнее сковывая. В такие моменты он особенно старался доверять исключительно рациональному мышлению и сделанным посредством него умозаключениям, а произносить – факты, подкрепленные научным знанием, но никак не чувствами (шестое - интуиция, которая обычно неплохо развита у учёных - так же относилось сюда) и эмоциями, им сейчас доверять было нельзя, даже небезопасно. Виктор глубоко вдохнул. В попытке отвлечься от лишних навязчивых мыслей и сосредоточиться на исследовании, Виктор негромко включил музыку на проигрывателе. Ритмичное звучание, мелодия — все возвращало мысли на свои места, раскладывало в голове по полочкам. – Не помешаю? – Джейс вошёл в лабораторию, резко распахнув дверь, голос его звучал очень бодро, заунец даже опешил от неожиданности. – Утро доброе. – Здравствуй, – пробормотал Виктор, стараясь спешно выключить мелодию, не поднимаясь и стараясь не потревожить больную ногу. День пролетел быстро, время вообще странное, в том числе для понимания в рамках физики, явление. Да и философии тоже. "Стрела времени", как ни рассматривай её, не обретёт своей симметрии и объективности для наблюдателя – не важно: человека, йордла, ещё кого – от этого сбиваются основные физические законы, становятся не применимы. То же самое можно было сказать и о чувствах — почти бесконтрольный, непредсказуемый в своих дальнейших "показателях" хаос. Джейс, как пришёл утром, так через час и ушёл вновь куда-то, а вернулся только под вечер. – Ви, – названный тут же обернулся и лицо Джейса переменилось. – Тебе стоит отдохнуть, поспать, больше заботиться о своём здоровье… – Хорошо, – мужчина продолжал смотреть серьёзно с долей раздражения. Каштановые кудри были растрепаны и торчали в разные стороны, на макушку были сдвинуты гогглы с затемненными стёклами, он слегка прищурился. – Прежде чем пойду, мне стоит выслушать рацею от тебя? – в тоне едва сквозило раздражение и ирония, нервы были и прежде за день раскалены, оголены, точно вынуты наружу, пронизаны иголками, нет, собеседник особо ничего не сделал и перед Виктором ни в чем повинен не был, однако неуместная забота под конец рабочего дня выводила учёного из себя. Джейс хотел было что-то сказать, но, подумав, отвернулся. – Я действительно устал, прости, – собеседник согласно кивнул. Виктор было собирался уходить, как пилтоверец вновь окликнул. — Постой, я хотел предложить… может быть, ты согласишься пойти со мной завтра? Будет концерт и банкет в честь начала карьеры у дочери начальника городского министерства здравоохранения Пилтовера, вроде бы, там премьера… Да в прочем, не суть, что важней – концерт будет симфонического оркестра, в котором там она первой скрипкой дебютирует. Там будет переложение, насколько мне известно, рок- и джаз- композиций. Утром просто услышал, у тебя играло вроде бы что-то подобное, – окончание фразы прозвучало с вопросительной интонацией. – Если ты не будешь против, мне бы хотелось, чтобы ты отправился на концерт со мной, — сам собеседник стал каким-то растерянным, глядел почти умоляющим взглядом тёмных глаз, в которых читалось волнение. Он слышал. Он слышал музыку утром и думал о предпочтениях Виктора в искусстве и о мероприятиях, которые он бы согласился посетить. Отчего-то хотелось верить в то, что мужчина действительно об этом думал. – Хорошо, Джейс, если мы успеем закончить эксперимент, запланированный на завтра к этому времени, я буду не против, – с этими словами молодой человек развернулся и ровным - насколько это было возможно - шагом направился в сторону двери, несмотря на внешнее спокойствие сердце у него колотилось в груди быстро-быстро. В деструктивных, иррациональных, этих эмоциях и чувствах прослеживался некий намёк на "вечное", относящееся к разряду философских понятий и "истинных вечных ценностей", потому ненадолго Виктор зажмурился, напоминая себе о том, что в среднем человеческая жизнь – десять в семнадцатой степени секунд. В среднем. У него времени было меньше, потому ощущались неправильно и непотребно думать о вещах столь далёких от настоящего - научного - знания. Как только учёный вышел, захлопнув за собой дверь, он прислонился к стене, рядом с косяком в коридоре, оставил трость, закрыл бледное лицо руками и глубоко вдохнул: он был встревожен и в то же время испытывал неясную, но до странного желанную нежность в отношении Джейса. Как бы ему не хотелось отказаться из-за остальных людей, которые будут присутствовать на этом мероприятии "сливок общества", он не смог. Одна мысль о том, что Джейс, Джейс Талис задумался о его - Виктора - интересах в отношении концерта сильнее приступа будоражила сознание и покалывала нервные окончания собственной сюрреалистичностью. Не то чтобы прежде этот человек не проявлял к нему внимание, интерес — скорее наоборот, однако думать об этих случаях было тепло, приятно, на душу ложилось спокойствие. Ему казалось, что даже сама мысль о тёплых, романтических(?) чувствах являлась профанацией, точно сами воспоминания о них, уязвляли идеи науки. Учёный стремился к сухой констатации, сути, очень часто, но здесь не получалось так; это ломало привычную, за годы сформированную систему, будто шестерня вылетела из механизма, отскочив от сжатой до того момента тугой пружины, останавливаясь во вращении другие крупные зубчатые колеса. Все, что было внутри сейчас казалось неправильным ненужным, сломанным. Таким же, как и снаружи, если не хуже того. А в прочем, была ли разница, если, с ориентиром на второй закон термодинамики, Рунтерра остынет через, примерно, гугол секунд, и то, если не быстрее того.

---

Эксперимент они провели, при том весьма удачно, – на часах ещё не было двенадцати. Хотя, учитывая, что взялись они за него около шести часов утра, удивляться уже приходилось в меньшей степени. Виктор оделся скромно, но со вкусом: вместо жилета Академии на нем был тёмный приталенный пиджак, ортез - хоть это и приносило больше боли из-за повышенной нагрузки на мышцы и связочно-суставной аппарат - был снят с ноги на вечер, на вороте остался белый платок скромным вкраплением формы. Встретились, как и договорились днем, у главного входа в центральный корпус местной консерватории, где и было запланировано "торжество". Джейс недолго смерял его отчего-то восторженно светящимся взглядом, а затем, почти шутливо, галантно подставил локоть, готовый если что поддержать в процессе ходьбы. Просторный зал, в который их проводили с Джейсом, встретил богатым убранство, даже излишне вычурным, на вкус Виктора: позолота, перемежающаяся с лепниной на стенах слепила глаза так же, как солнце, затопившее своим светом утреннюю лабораторию, напоминавшее… человека, который стоял сейчас рядом с Виктором и улыбался. Улыбался ярко, на грани восторга: его коллега редко соглашался также присутствовать на мероприятиях. И тем не менее, да, высшему свету была свойственна идиолатрия, заунец ненавидел это в глубине души всегда, но сейчас почти смирился с таким положением дел. Уже стоя в зале и выслушивая речи гостей после выступления музыкантов, он лишь убедился в своём отношении к окружающим его в этот момент людям. Даже если он всегда являлся персоной Нон Грата - добро пожаловать к гостям, которых не жалуют -, по просьбе Джейса, все равно присутствовал сейчас на продолжении мероприятия и пытался "вращаться в высших кругах, так же продвигая их изобретения". Получалось с трудом, особенно когда к нему подходил очередной торговец или чиновник. Иррациональное волнение вновь накрывало, казалось, что если эти минуты все так же будут тратиться им в пустую, он так ни к чему и не придёт, его не запомнит история. История науки. Ситуацию делал ещё хуже тот факт, что все видели в молодом человеке либо тень, либо обезьянку из Зауна. И вот, он не выдержал. Бесконечное его терпение закончилось там где все же смогла найтись ещё гордость. Это было нечто похожее на довольно здоровое - необходимое - самолюбие. Его давным-давно притихшее, уязвленное болезнью и самой его слабостью, самолюбие. Взгляд, голос, движения, все было сейчас в нем жёстким и скованным, он исподлобья глядел на Советника, но в этом жесте неповиновения и странной злобы в большей степени походил на дикого загнанного зверька. В размеренном хромом шаге молодого человека угадывалось что-то нервное непривычное, ему была свойственна такая походка лишь в моменты перед защитой очередного важного проекта, в основном после такого он закрывался в лаборатории и не выходил совсем, становился ещё молчаливее, серьёзнее, бледнел и, если к нему обращался с вопросом кто-то из относительно близкого окружения (которое было небольшим), лишь глядел потерянно на говорящего. Джейс, извинившись перед прежним своим собеседником - каким-то богатым торговцем из Демасии - направился следом, чувствуя неясное волнение. Виктора он нагнал уже на балконе за пустынным холлом в другом конце здания. Тот стоял к нему спиной, в плечах хорошо различалась дрожь. Заунец услышал знакомые шаги, а после почувствовал вес чужих рук на своих плечах, но остался стоять неподвижно, лишь слегка подрагивая. – Джейс, – голос сорвался и его прижал крепче спиной к груди. Должно быть, выступающие лопатки и болты корсета ощущались так, даже через плотную ткань, отчётливо. Тревога сжала все внутри сильно, казалось, вот-вот и тот глоток шампанского, выпитый в зале, выйдет наружу вместе с тоской и негативом, накопившемся в нем за этот вечер, но сейчас его друг, "Лицо Прогресса", крепко сжимал его в своих объятьях, словно пряча от всего, окружавшего их мира, и это казалось чем-то естественным, само собой разумеющимся, в то же время было в этом что-то неправильное, словно он - хромой учёный из Нижнего города - отбирал Джейса у всех, словно он принадлежал в этот момент только Виктору, словно он был достоин этих объятий. Мужчина развернулся в кольце рук так, чтобы стоять лицом к лицу, однако, ожидаемо, почти уткнулся в грудь, поднял глаза. Нога сильно ныла от нагрузки, что-то в душе – от этого взгляда. Опустил голову обратно, но не развернулся – силы неожиданно иссякли, все замерло, замолкло, затаилось в болезненном трепете. – Джейс, хватит, – мужчина сжался, почти нахохлившись, путаясь в своих мыслях, путаясь в ногах, путаясь в словах. – У тебя глаза похожи на песок, янтарь, чайный настой, осеннюю листву – в конце концов – Джейс подхватил партнёра, который стоило немного разомкнуть крепкие объятья, шагнул в сторону, запнувшись о больную ногу здоровой, потерял в полушаге равновесие. – Молчи, Джейс, слышишь, – продолжал тихо шептать Виктор, сгорбившись в чужих руках, в теперь уже и в смущении, опалившим скулы, стараясь спрятаться, скрыться: на него смотрели. Смотрели пристально и до безумия нежно. Счастье по кругу болезненно сменяло сомнение. Прошло несколько мгновений, растянувшихся, ставших продолжительными, как сама жизнь. – Витя, – вслед за обращением, тихим, вкрадчивым, мужчина тёплой ладонью легко дотронулся до рястрепаной каштановой шевелюры, – Вить, – окликнул Талис чуть громче, ведя пальцами по щеке, вынуждая поднять голову. – Ты гениален, ты прекрасен, ты невероятный, слышишь, Ви? – он осторожно заглянул в глаза визави, согревая щеку теплом собственной кожи. Они простояли так ещё какое-то время. В тишине. – Если меня не станет, – неожиданно хрипло начал Виктор, закашлявшись, его все так же трясло. Джейс сильнее сжал хрупкое тело мужчины в объятьях. – Если… да, если меня не станет, ты почувствуешь хоть что-то? Скажи, пожалуйста, прошу тебя, что? — это было похоже на мольбу на грани с речами умалишенного, бредом сумасшедшего, однако за всем этим удавалось что-то разглядеть, что-то ещё не лишенное смысла, что-то, что не убил выбор обоих одномоментно. Оба могли разглядеть тепло, простое человеческое тепло в родном взгляде лишь сейчас, когда так далеки заседания пилтоверского Совета, хекс-ядро, исследования, бюрократия и чужая притворная вежливая речь. – Идём, ты замерзнешь, – пилтоверец аккуратно, бережно, вновь крепче взял лицо Виктора в свои ладони, ведя по щекам, по скулам большими пальцами сверху вниз, очерчивая, глядя до того нежно, что взгляд наполненный пред ним смирением выглядел почти жалостливым, сердобольным. – Не стоит, лучше останусь пока здесь, – Виктор прищурился, было такое тихое, интимное, близкое молчание, в которое не вторгалися городской шум и правила. Даже в хаосе есть собственные законы, по которому он работает, также и с чувствами, временем. Он выживет. Обязательно. Их глаза встретились в слабом свете, по телу прокатилась волна мурашек. В миг губы легко накрыли губы, лаская нежно, в невинной лёгкости. Боль в ноге, казалось, отступила вместе с мыслями – на задворки сознания. Виктор подумал о том, насколько он приблизился в своих взглядах к фатализму, сентиментальности, несвойственных прежде ему, за эти несколько лет. Судьба, чувства теперь были в представлении по-своему правильными, логичными. Он закрыл глаза и, все же подавшись вперёд, ответил на поцелуй: мягко, неловко. Дрожь сходила на "нет", неспешно испарялась из тела и разума прежняя тревога. Мужчина позволил себе лёгкую улыбку, отстраняясь, проводя ладонью по затылку визави. Резко стало легче до того, что в голове возникла глупая, в детской, совершенно инфантильной для его годов, непосредственности, идея. – Давай сбежим? – тихо спросил он, дыхание косалось лица напротив, в глазах вспыхивали озорные огоньки, искры и на губах под тонкой кожей, и на шее – взрывались такие же колкие тёплые вспышки, что было непривычно и, в то же время, приятно, разливалось по телу спокойствием. Ноги держали слабо, но сейчас он хотел бы просто уйти, убежать куда-нибудь далеко вместе с Талисом, который после вопроса несколько секунд безотрывно смотрел в светлые глаза, точно зачарованный, сбивчиво дышал и осторожно держал в обеих руках тонкую талию, фиксируя, не позволяя ногам подкоситься, а ему самому – упасть. – Давай, – мужчина сглотнул и вдруг взял Виктора на руки, неспешно двигаясь по лестнице, ведущей в сад. Однажды он найдёт тот самый закон, которому поддаются чувства, помимо тех, что объясняли химические реакции. Найдёт, и они тоже будут правильной частью, которая не будет мешать человеку, которая станет тоже частью науки. Её прекрасным - до головокружения - элементом. А пока постарается насладиться тем, что вспыхнуло в глубине его души и сознания. ___ Мысли спутались внутри, Что-то звало и боролось. Крикнул "В вечность посмотри", А в груди зияла полость. Что-то ухнуло в душе, Отзвонило долгим плачем. Мысль предстала неглиже… Что мы друг от друга прячем? Мысли спутались внутри, Просыпаюсь без печали – Сосчитай мне: раз, два, три. В неизвестность меня звали Мысли, чувства и стихи.