как неиссякающие реки

弱肉強食 Слабые — мрут, а сильные жрут.

Камисато Аято знал о долге. Он родился в нём и, таким образом, уже давно принял его. Как старший сын, он должен был стать столпом семьи, а в будущем, и Инадзумы. Крепкий, неподвижный… Вечный. Или вечным, какой его жизнь и должна была быть. Он знал, что его время скоро придёт.

***

Аято возился с рукоятью своего меча, положив его на колени. С мягкой улыбкой на губах он наблюдал, как Аяка снова начала свою песню, постукивая свой темари — Моривакамару, имя, которое она ему дала. Золотые полосы солнца пробивались сквозь деревья, сквозь облака, распространяясь так тонко, что полностью просачивались в голубое небо. Вишневые цветы танцевали на морском бризе, смешиваясь с солью и слабыми искрами в воздухе, которые всегда присутствовали на земле. Хотя Аято часто думал, что искры были предзнаменованием, только чтобы почувствовать, когда мир скоро будет нарушен, сбивая нормальность с места. Как всегда, он столкнулся с этим ходом мыслей с медленным покачиванием головы, прежде чем обвинить паранойю в накопившемся стрессе от утомительных уроков по государственным делам. Ему пятнадцать лет, а он уже думал, что долг был серым, как чай без его существенной сладости. Аято любил сладкие напитки. Чувствуя желание выпить чай, Аято потянулся к чашке на кленовом столе рядом с ним, когда пение Аяки продолжилось. Он осторожно поднес чашку к губам, стремясь насладиться сочащейся жидкостью. — Милорд, миледи, — в комнату вбежала служанка с безумными глазами. — Это… Хозяйка. Она ищет вас, — сказала она, склонив голову. Когда пение Аяки внезапно прекратилось, и они с Аято поспешили в спальню матери, Аято мог только думать, что: Чай был не только холодным; он также был лишен сладости.

***

Аято было десять, когда умер его отец; пятнадцать, когда умерла его мать. И, таким образом, ему было пятнадцать, когда преемственность клана была перенесена, отправив старейшин в спор, а их дом в беспорядок. — Он еще слишком молод. — Какая трагедия. — Что они могут сделать? Они все еще дети. «Слишком молод» — два слова, которые он слышал каждый день, шепот, всякий раз, когда он сопровождал старейшин на официальных встречах. «Слишком молод» — бремя, возложенное на него далеко вне его контроля. «Слишком молод» — ярлык, который оказался ошибочным. Пока его глаза сканировали комнату чиновников Трикомиссии, их голоса повышались с каждой минутой неопределенности и глупых решений. Чай улунчи, который он сжимал в руках, стал холодным. — Если позволите, — заговорил он, прерывая беспокойный разговор. — Я знаю решение вопроса о фестивале Ситисеки. Глаза метнулись к нему. Большинство сомневались. Насмехались, скорее. Но он сосредоточился на нескольких любопытных, выжидающих взглядах и укрепил свою решимость. Комиссия Яширо, возможно, и не самая влиятельная среди Трикомиссии — и тем более с недавним бедствием в ее головах — но со стороны Аято было бы упущением позволить ожиданиям сдержать его. Он сложил руки на коленях. — Шимамура отклоняют наши предложения по снабжению фестиваля — это не проблема, если мы вместо этого обратимся к Микоши. Я нахожу их ремесла очень интересными, — он улыбнулся, показавшись другим маленьким мальчиком, просто делящимся интересным зрелищем, которое он увидел во время одной из своих прогулок. — Я слышал, что они также недавно приняли удивительно талантливого молодого ремесленника. Один из более суровых мужчин из клана Кандзе нахмурился. — Я не слышал о работе этой семьи. Другой из комиссии Тенрю отвел взгляд, как будто скрывая насмешку. — Нет лучшей семьи ремесленников, чем Шимамуры. Конечно, вы не предлагаете снизить качество фестиваля в этом году? — Шимамуры стары, у них нет ни детей, ни внуков, чтобы унаследовать ремесло. Ждать, пока кто-то унаследует его — непрактично, — невозмутимо продолжает Аято. — Микоши, с другой стороны, относительно молоды и имеют детей, готовых взять на себя мантию своих родителей. Нанять их было бы не только выгодно для них. Это также будет инвестицией для нас, с учетом будущих фестивалей и событий. Тишина последовала за его словами на несколько мгновений. Пока чиновники переглядывались между собой, Аято потягивал чай, не обращая внимания на его холодный унылый вкус. Вскоре после этого старейшина из Комиссии Тенрю прочистил горло. — Тогда мы оставим дела фестиваля Ситисеки в ваших руках, — сказал он, протягивая бумаги, как будто хотел расстаться с ними. Нерешительность все еще была очевидна среди других, но они перешли к другим насущным вопросам. Это было скудное начало, но Аято принял его.

***

Однажды ночью Аято заметил Моривакамару Аяки, лежащего в глубине ее шкафа. После смерти матери, Аято нес ответственность за поддержание рушащихся останков клана Камисато. Несмотря на то, что его сестра не несла той же обязанности, что и он, он мог видеть тяжелый груз ее плеч, которые отражали его собственные. Он заметил, как редко она стала напевать детские стишки про себя и перестала каждый день играть со своим любимым темари на переднем дворе. Краем глаза он наблюдал, как она утопила себя в практике всех манер благородных обязанностей: каллиграфии, поэзии и искусстве меча. Аято волновался за нее, хотя он также утонул в своих обязанностях, сидя на официальных встречах, подписывая бумаги и работая, работая каждый день, почти каждую минуту. — Онии-сама, — подошла она к нему однажды ночью. Он не заметил, как она подкралась к нему в его кабинет, что заставило его подумать, что пришло время сделать перерыв. Она нерешительно улыбнулась, и Аято было больно видеть, как она ходит по яичной скорлупе в его присутствии. Таким образом, он вернул ей улыбку, стремясь облегчить напряжение в ее плечах. — Что? — У меня есть предложение, если все в порядке, — говорит она. — Относительно наших обязанностей. Аято моргнул и отложил перо. Аяка интерпретировала жест как знак продолжать. — Я думаю, что было бы… более эффективно, если бы мы разделили наши обязанности между нами двумя, — она сцепила пальцы перед собой, ее взгляд скользнул вниз к татами у их ног. Аято изучил ее пальцы и увидел слабые следы чернил и царапин на запястьях и ладони. Отличительные черты ее тяжелой работы. Гордость — и облегчение — раздулись в его груди. Он улыбнулся. — Как мы это сделаем? Аяка посмотрела вверх, изучая его лицо. Ее голубые глаза смягчились, намеки на яркость заменили нерешительность в них. — Пока ты отвечаешь за государственные дела, я хотела бы взять на себя внутренние и внешние дела поместья, — она сделала паузу, как будто задаваясь вопросом, были ли ее следующие слова вообще правильными. — Я заметила, что ты очень устал в последнее время, онии-сама. Я… я беспокоюсь, что ты берешь на себя слишком много, чтобы справиться в одиночку. Аято напевал, искренне обдумывая ее предложение. Он наклонился вперед, положил локти на кленовый стол. Его глаза блуждали по небу за открытыми окнами, последние лучи заходящего солнца купали сумерки цвета индиго в карамельном золоте, когда полумесяц плыл над ними. Именно тогда он осознал, насколько тяжелыми были его плечи, бремя, которое он нес, и как мало он проводил времени со своей сестрой в последние месяцы. Казалось, время текло мимо его пальцев, текло непостоянно и ускользало, как всегда, даже когда он пытался оседлать его потоки. Он повернулся к ней, заметив едва различимое поднятие ее плеч, когда она ждала его ответа. Улыбка на его губах росла. — Хорошо. Давай поступим так. Ее глаза светились, облегчение было настолько ощутимым, что он мог видеть, как оно смывает напряжение в ее позе. Той ночью она улыбнулась настолько искренней улыбкой, и он поймал себя на том, что использовал этот образ, чтобы подтолкнуть себя вперед в те моменты, когда он жаждал покинуть свой кабинет.

***

Мысли о семье и желание помочь своему народу поддерживали его. Трикомиссия имела более чем справедливую долю разочаровывающих старейшин и коррумпированных чиновников, которые все решили, что он был самой уязвимой добычей. Однажды ночью, когда одна из его срочных встреч обострилась даже после обеда, они продолжали подталкивать его, тщетно ища любую из его очевидных слабостей. Но Аято столкнулся с ними лицом к лицу. Он крепко держался за решимость в своем сердце вести, принимать долг, его глаза были спокойным океаном, который противоречил невидимой глубине. И по мере того, как разговор накалялся, когда руки тянулись к рукояти меча, его решимость укреплялась. В этот момент вода слилась перед ними во вспышке синего пара. Глаз Бога проявился перед ним, эффективно останавливая все признаки агрессии в их шагах. Он потянулся к нему и крепко сжал в руке. Подняв глаза, он встретил глаза мужчин, и они вздрогнули. Аято отпустил рукоять меча, но держал Глаз Бога в руке; он был прохладным на ощупь. — Итак, на чем мы закончили?

渇しても盗泉の水を飲まず Не пей из заброшенного источника, даже если мучает жажда.

Пять месяцев спустя старейшины все еще вцеплялись друг другу в глотку, его дом был покрыт тьмой, которую он жаждал очистить, и с течением дней он все больше и больше желал мгновения покоя. Этот момент наступил достаточно скоро, принеся с собой светловолосого мальчика с пылающим духом. — Онии-сама, — Аяка окликнула его, тихо проскользнув в его кабинет. Оторвавшись от бумаг, разбросанных по столу, Аято улыбнулся. Или, по крайней мере, попытался. — Да, имото, — произнес он, легко погружаясь в их рутину, несмотря на усталость в костях. — Что такое? Аяка наклонила голову, прежде чем указать на дверь. — Есть кое-кто, с кем я хочу тебя познакомить. Благодарный за короткий перерыв в работе, Аято отложил перо и последовал за сестрой, когда она вывела его из поместья. Аяка встретила его — он сказал, что его зовут Тома — в Рито, во время одного из своих официальных визитов. Он был на несколько лет моложе его, на несколько лет старше Аяки, и чувствовал себя в то время идеальным дополнением к их одинокому дуэту. Кто лучше заполнит скучные дни брата и сестры в нестабильном доме, чем уязвимый аутсайдер, который ничего не знал? Они взяли Тому, помогая ему искать его отца. Неудивительно, что брат и сестра встречают презрение, когда принимают Тому. Аято было бы так легко отвернуться от него, заставить других в комиссии, одобрить его. И когда расследования Аято принесли признаки сговора отца Томы с Фатуи, датированного пятью или шестью годами ранее, он не мог не помочь семенам сомнений прорасти внутри него. Инадзума смотрела на него глазами, которые побудили его отвернуться от Томы. Возможно, на него повлияла усталость, но иногда он ловил себя на том, что хочет сделать это, когда думал о своих подозрениях относительно отца Томы и его собственной смерти. Тем не менее, недоверие в нем всегда рушилось, когда он видел чистую благодарность и преданность в глазах Томы, которые сияли там с тех пор, как Аято и Аяка дали ему его первую тряпку, его первый долг в поместье, в тот день, когда они впустили Тому в свой дом. Его недоверие исчезало, снова теряясь в извилистой реке жизни, когда он смотрел в глаза Аяки, такие доверчивые и полные надежды, когда они порхали между Томой и ним. И вот, опять же, он позволил времени течь. На этот раз он держал свои несколько драгоценных кусочков близко к груди и терпеливо ждал большего, ждал удобного момента, чтобы положить их вдоль берегов времени и перенаправить этот поток. Один такой момент наступил месяц спустя. Ситуация в поместье обострилась. Даже с Аято и Аякой, усердно работающими, клан Камисато, казалось, все еще рушился. В ночь полнолуния Аяка и Аято противостоят Томе на своем переднем дворе. Море справа от них было спокойным, контрастируя с волнением в сердце брата и сестры. — Теперь, когда ситуация в Инадзуме неясна, проблемы, с которыми сталкивается клан Камисато, только увеличатся, — начал он, повернувшись к Томе, который спокойно стоял, слушая. — Ты тот, кто может видеть, что поставлено на карту, поэтому, если ты не хочешь участвовать, уходи сейчас, — Аято указал на море, в общем направлении Мондштадта. Рядом с Томой Аяка показала своему другу набор бумаг, пропуск, — шанс сбежать. Но пламя в глазах Томы горело. — Если я уйду, это бы предало мою преданность и благодарность вам двоим. И верность — это то, что я никогда не смогу предать. И с его словами появился свет Пиро Глаза Бога. Пока Аяка и Тома восхищались этим зрелищем, держа в руках красный шар, Аято усмехнулся. Судьба была добрее к нему на этот раз, позволив ему сохранить одну из своих драгоценных фигур. Когда все трое направились обратно в поместье, Аято заговорил. — Как слуга клана Камисато, я считаю, что недостаточно знать только искусство ведения домашнего хозяйства, — сказал он. Тома моргнул, поворачиваясь к нему. Аяка тоже казалась смущенной. Аято продолжал улыбаться, останавливая смех. — Как насчет того, чтобы ты также изучил искусство копья? Глаза Томы и Аяки заблестели. Ах, мысленно произнес Аято. Кажется, следующие несколько месяцев будут для них менее серыми.

行雲流水 Плывущие облака и текущая вода.

Река времени продолжалась, принося десятилетие чередующихся препятствий и прогресса. Формирование Сюмацубана. Указ Сакоку. Указ об Охоте на Глаза Бога. Аято держался за свою часть реки, шагая вдоль ее приливов и отливов. В одной из своих поездок по лесу Тиндзю Аято встретил и подружился с изолированным они, приветствуя его общение. Его дружба была возвращена с лояльностью и уважением, и они поддерживали свои отношения боев оникабуто и карточных сражений. Он ценил эти краткие моменты передышки. И все же он стойко выполнял свой долг. Он конфисковал Глаза Бога в дуэлях, практикуя честь и достоинство, укоренившиеся в нем с детства. Хотя позже он отправит в Сюмацубан обладателей Глаз Бога, которых победил с помощью поддельных Глаз Бога, сделанных с помощью Ёимии; его следы были чисты. Он подозревал, что Сегун, а также Яэ Гудзи могут иметь представление о том, что он делал, но они молчали. Однажды он услышал сквозь бормотание Мико и Сюмацубан, как Сегун однажды описала его: — Если бы глубокая стремительная река знала, как замаскироваться под чистый скромный источник, то она выглядела бы как Камисато Аято. На это он улыбнулся, блеск в его глазах противоречил его веселью, когда он прогуливался под цветущими вишневыми деревьями, ранний солнечный свет заглядывал через горизонт и ласкал ворота тории. Аято не был чужд непостоянству времени и судьбы, тому, как они играли с жизнями, держа людей в своих пальцах, как фигуры на доске. Он знал о времени, но он также знал, как жить им, как согнуть его поток. И медленно, но верно он сможет проложить путь к комфортной жизни для своей семьи и людей. Он знал, что его время скоро придет. — Ах, путешественник. Я слышал много историй о тебе. Мне очень приятно наконец встретиться с тобой.