Трактат о любовном искусстве (в каком-то смысле)

       Достойные даочжаны в самом деле потащили Сюэ Яна к Цзян Чэну. Вэй Усянь сильно пожалел, что не видел лица брата, когда в Пристань Лотоса заявилась эдакая компания и потребовала собрать суд всех Великих Орденов.        Оказывается, получив туманный отказ в Ланьлине, Чан Пин не отчаялся и разыскал Сяо Синчэня и друга его Сун Ланя, успевших прославиться своей неподкупностью и справедливостью, и обратился к ним за помощью.        Даочжаны, к их чести, не стали рубить сплеча. Нет, они провели расследование, но ежу понятно, особо напрягать детективность им не пришлось. В свидетели радостно записался весь воспрявший духом клан Чан.        Разумеется, со стороны история выглядела для Сюэ Яна очень неприглядно, потому Вэй Усянь по прибытии в Юньмэн первым делом получил больших люлей.        — За каким гуем вам, придуркам, понадобилось устраивать гребаное шоу?! — орал Цзян Чэн, мечась по малому залу словно грозовой тигр. Просторные лиловые одеяния клубились от резких движений, в воздухе пахло озоном, потрескивали электрические искры. — Нельзя было просто прибить этого Чан Цыаня где-то в лесу и скормить гулям?! На хрена вам столько гулей, если вы ими ни хрена не пользуетесь?! Почему Мэн Яо и Хуайсан догадались скармливать неугодных гадов твоим гулям, а ты сам, идиота кусок с пропитыми мозгами, не догадался и ученика своего не приструнил?!        — То есть сам факт убийства тебя не волнует? — на всякий случай уточнил Вэй Усянь. Он смирно сидел за низким столиком и нарезал маринованный корень лотоса на кусочки. Тут же дымилась миска острых пельменей, рядком стояли кувшины юньмэнского вина, крепленого и сладкого, и ждали своего часа две запотевшие чашки.        Цзян Чэн фыркнул, еще больше напомнив огромного, жутко злого кота. У него даже волосы на висках стояли дыбом, правда, не от гнева, а наэлектризованные.        — Дева Вэнь как-то рассказывала мне про руку твоего мальчишки. Полноценным заклинателем ему уже не быть, не сложить сложных печатей. Только и остается, что волочиться за тобой по твоему так называемому «пути тьмы». Пф!        — Эй! — вяло возмутился Вэй Усянь. Буря вроде бы миновала. — Не оскорбляй своим «пф!» мой путь тьмы! Мы с тобой с ним так-то войну выиграли. Лучше иди сюда, вино стынет. В смысле, греется.        — Да кто же спорит, — отмахнулся дорогой брат. Подошел, подхватил длинные рукава, неэлегантно плюхнулся за столик и схватил кувшин. — А ну брысь, погань илинская. А то знаю тебя, себе в два раза больше плеснешь!        Вэй Усянь состроил оскорбленное лицо. Подумаешь, всего пару раз такое было, так теперь до старости он припоминать будет, что ли? Мелочный желчный шиди, ай-яй-яй.        Мелочный желчный шиди педантично разлил вино и придвинул себе блюдо с пельмешками.        Выпили, закусили. Вэй Усянь даже зажмурился от наслаждения: были вещи, по которым он в самом деле скучал на Луаньцзан, и молодые юньмэнские вина, поделенные с братом пополам, пожалуй, возглавляли список.        — Суд завтра после полудня, представители других великих кланов приглашены и все такое, — прервал его ностальгию Цзян Чэн. — Чан Пин будто с цепи сорвался, вопит, дескать, «Юньмэн Цзян — последний оплот порядка», Цзини, мол, продажные твари, а в Нечистой Юдоли и Облачных Глубинах слушают Цзиней как добрых братьев. Пф, ну не идиот ли? Поэтому наш новый глава Чан, чтоб он сдох, вцепился в меня клещом, требует казни некроманта-убийцы. Разумеется, казнить я его не казню, не делай такое лицо, ну! Но если не хочешь, чтобы твоему мальчишке сполна досталось дисциплинарным кнутом, подумай, как смягчить сторону обвинения.        — И что ты скажешь мне про сторону обвинения? — Вэй Усянь задумчиво прожевал хрустящий бамбуковый побег, пряный, зажаренный с перцем до красноватой корочки. Цзян Чэн и шицзэ, конечно, присылали в Илин Вэй специи, но это все не то, не то… — Я не успел их увидеть, ты сразу утащил меня и стал орать, грозный глава Цзян!        Цзян Чэн поморщился и снова разлил вино.        — На тебя сразу не наорешь, потом поздно будет. Давай, вздрогнули.        Они выпили опять. Кувшин неуклонно пустел, но это Вэй Усяня не пугало: своей очереди ждали еще четыре.        Цзян Чэн прикончил две пельмешки, повертел снова заискрившее кольцо. Вздохнул.        — Чан Пин — почтительный сын и не видит дальше своего носа. В делах клана он не участвовал, мозги у него куриные. По его мнению, покойный Чан Цыань был достойным человеком и храбрым заклинателем, и уж никак не мог навредить ребенку.        — Чудно. Я так понимаю, встреча с Мэн Яо этого человека ничему не научила?        — Видимо, он недостаточно проникся. Или уверен, что в его-то семье хорошие люди в самом деле все хорошие. Хотя отец даже толком с ним не общался, как я понимаю, а достойная вдова Чан, напротив, отговаривала сыночка влезать в кровную месть.        — Угу. Матушку сынок не послушал.        — Не послушал. В Цзинях разочаровался, пошел искать независимого расследования. Нашел на твою, придурок, голову, — Цзян Чэн снова поморщился. Разлил вино. — Эти два, хм-м… достойных, мать их, даоса, окопались в моей, сука, тюрьме! Сторожат преступника, видите ли, чтобы не давать мне, видите ли, повода проводить «неправомерный допрос»! Благородные даосы, видите ли, уверены, что если б не их присмотр, я бы уже повесил на ужасного адепта Илин Вэй кучу других убийств и заставил бы сознаться под пытками! Откуда, блядь, у меня эта чудная репутация пытателя твоих последователей?!        Вэй Усянь не удержался, захихикал в чашку.        Братец засопел и кинул в него пельменем. Вэй Усянь, разумеется, увернулся.        — Эй! Да ты даже в Старейшину Илина кидаешься едой! Страшный ты человек, глава Цзян, ай-яй, какой страшный.        — Захлопнись, утырок, — Цзян Чэн с сожалением проводил пельмешек взглядом, взял новый и съел. — Так, не отлынивай, Старейшина Илина, вино греется.        — Так, ну насчет главы Чан я все понял, — Вэй Усянь послушно взял чашку. Они чокнулись, выпили, уже не прикрываясь рукавами: перед кем чиниться, в самом-то деле? — А сами эти даосы? Даочжан Сяо вроде как мне шишу, родственник, можно сказать…        — Угу, такой же отбитый, как ты, только в другую сторону, и дружок ему под стать. То есть вру, ладно, дружок еще ничего, хотя и ходит будто с палкой в жопе. Смотрит на всех как на дерьмо… в Гусу бы его старик Лань сразу в семью принял, я тебе отвечаю, — Цзян Чэн скривился. — А этот даочжан Сяо…        — Ну?        — Не от мира сего. Прям как ты. Тоже на хер все общественное мнение готов послать ради правды и справедливости, только армии мертвецов за ним не стоит, ни Тигриной Печати, ни военной победы… а еще, судя по всему, они оба просто обожают лезть в чужие дела и учить всех жизни. Молчу уж про эти гуевы пытки, но он сказал мне, что я жесток с адептами, ты прикинь?! Какой-то хрен с горы!        — Это он еще в Цинхэ не бывал, — добродушно утешил Вэй Усянь. Братец опять распалился, кольцо затрещало, вот-вот готовое обернуться кнутом, посему настала пора второго кувшина. — Минцзюэ-дагэ быстро показал бы ему, что такое жестокие тренировки.        Цзян Чэн снова скривился. Должно быть, подумал о том же самом: об их совместном кратковременном визите к Хуайсану пару лет назад, когда Не Минцзюэ от всей души предложил молодым главам «размяться на поле» с остальными, чай, не зазорно.        С поля молодые главы еле выползли, и утешало только то, что ощипанная курица Цзысюань, непостижимым образом оказавшийся в их компании по протекции шицзэ, выглядел еще хуже.        — Короче говоря, — подытожил Вэй Усянь и поспешно тряхнул головой, прогоняя унизительные воспоминания. — Господа даосы — люди исключительно достойные, благопристойные и так далее. И чего А-Ян их на месте не пришил? Он же без башни совершенно у меня.        Цзян Чэн фыркнул.        — Говоришь как гордая мамаша. Хорошо, что не порешил, на хрена тебе с Байсюэ ругаться? Они там все, кажется, на праведности повернуты, еще начали бы против тебя священный поход и искоренение. Гуаньшань бы их поддержал, ему только повод дай.        — То есть гипотетическая смерть моего шишу, то бишь твоего дальнего гипотетического родственника, дорогой шиди, тебя не колышет? Только адепт Байсюэ, только политика? Ах, Чэн-чэн, как портит людей власть!        — Заткнись, Вэй Ин, — Цзян Чэн одним глотком прикончил вино. — И вообще, чего я тебе распинаюсь, спустись в подземелья и сам погляди. Заодно посмотришь, хорошо ли я содержу твое чудовище. Давай-давай, поднимай свою ленивую жопу, глава Вэй! И думай, ты же гений у нас. Твой кошмарный пацан на учителя надеется, небось.        Вэй Усянь в этом сомневался. Сюэ Ян, хотя и умел с трудом просить помощи, кажется, всерьез на эту самую помощь никогда не рассчитывал, привыкший выживать в одиночку.        Оттого-то Вэй Усянь в глубине души считал своим долгом вытаскивать его из переделок. Подобрал себе ответственность — терпи.        Но сразу, они, разумеется, ни в какие подземелья не пошли. Не годилось бросать вино и закусь.        Потому, когда время настало, за окном уже царила бархатная южная темень, перемигивался фонарями на стене вышколенный безмолвный дозор, а с заболоченных озерных берегов неслось многоголосое кваканье ночных жаб.        Выпивка смягчила суровый норов главы Цзян, а самого Вэй Усяня настроила на романтически-ностальгический лад, потому в холодные застенки они спустились крадучись и шикая друг на друга, как в детстве.        Горели и чадили факелы, пахло смолой, соломой и острой кашей. Большинство камер пустовало, зато из-за поворота доносились голоса, эхом отдаваясь от суровых каменных стен тюремного коридора.        Вэй Усянь поймал брата за шкирку и прижал палец к губам.        — …и вот, короче, кладут на стол его. Пять наложниц вокруг рыдают, дочка воет, вдова причитает, кругом золото, значит, ширмы лаковые. Охраны полно, все стоят суровые такие, а шифу нипочем. Давай, говорит, поднимай страдальца. А я оробел даже, прикиньте?.. Ха! — звонко вещал Сюэ Ян.        — Ты? Оробел? — хихикнул кто-то, обладатель мягкого приятного тембра.        — Ни за что не поверю, — припечатал другой, пониже и порезче. — У тебя ни стыда ни совести.        — А вот оробел, — Сюэ Ян, судя по звуку, со значением позвенел кандалами. — Это ща я на хую все вертел, а тогда мне только двенадцать зим справилось, я имя-то свое писать еле научился! Ну так вот, стою я, значит, этот, значит, на столе, жирная туша, бабы плачут. Кое-как отвлекся от них, а так прибить их хотелось! Начинаю играть, а инь будто впустую течет, у этого разве только глаза под веками задвигались. Шифу на меня смотрит, а я шифу разочаровать страсть как боюсь.        — Разве твои преступления его не разочаруют? — перебил второй голос. — Я слышал, Старейшина Илина хоть и страшный человек, но с благородным сердцем.        — «С благородным сердцем», — одними губами повторил Вэй Усянь и сделал выразительные глаза. Цзян Чэн, в свою очередь, глаза закатил, цокнул языком и скрестил на груди руки, чуть покачнувшись.        — Ох, даочжан Сун, — издевательски-ласково вздохнул Сюэ Ян. — Ничего-то ты не знаешь.        Что-то зашуршало, снова зазвенела цепь.        — И что дальше было? — потребовал первый голос, мягко и весело. Видимо, счел за благо перевести тему.        — Дальше? — Сюэ Ян хихикнул. — Че, интересно? Не надейся, звездочка, я не облажался.        — Не называй его так! — возмутился даочжан Сун. Сюэ Ян расхохотался.        — А то че, хмурик? Или завидно? Ну хочешь, тебя буду солнышком звать? Хотя не, ты ж «Цзычэнь*», значит, будешь золотком.        — Сюэ Ян!        — Хватит, вы оба, — очевидно, даочжан Сяо Синчэнь в самом деле хотел узнать продолжение. — Так ты все же поднял труп господина Ву?        — Лучше! — Сюэ Ян зазвенел цепью активнее. — Я призвал его дух и отворил ему его уста. Ну, так у шифу в трактате это называется. Открывает, короче, этот глаза, я весь взмок, свирель лажает, шифу сзади ржет втихаря. А наложницы вот-вот друг другу в волосья вцепятся. Открывает этот, значит, глаза и как давай браниться! Мол, че за хрень, какого гуя лысого сопляк с дудкой его обратно в бабьи склоки пихает?! Шифу ему: «Жена ваша хочет узнать, которая из девиц вас притравила-то?», а он ему: «Какие девки?! Я сам отравился, все деньги на этих дур спустил, а дочка-то у жены не от меня!».        Вэй Усянь помнил этот случай и смешным не считал, просто дурацкая бытовая драма. Но, кажется, чувство юмора у Сяо Синчэня напрочь отсутствовало: он в голос расхохотался. Сюэ Ян захихикал следом.        — Да чего вы ржете? — возмутился Сун Цзычэнь. — Женщины довели достойного человека до недостойной смерти!..        — Какой же ты зану-у-уда, — с чувством протянул Сюэ Ян. — А «достойному человеку» нужно было меньше малолетних наложниц трахать, а больше за женой следить!        — И все-таки…        — И все-таки, мой дорогой зануда, мы возвращаемся к теме точки зрения и всей этой гуевой объ-ек-тив-ной правды. Во какое слово крутое знаю.        Даочжан Сяо снова рассмеялся. Даочжан Сун, судя по тяжкому вздоху, повторял про себя сутры.        — По-моему, — шепотом поделился Вэй Усянь. — Они нашли общий язык? Нет?        — Не думаю, что это помешает достойным даосам обвинить его на суде, — также шепотом ответствовал Цзян Чэн. Побарабанил пальцами по локтю, сноп лиловых искорок соскользнул вниз по шелку рукава. — Так и будем здесь стоять?        — Не-не-не, пойдем, потопчем А-Яну малину!        С этими словами Вэй Усянь широким жестом откинул с лица волосы, поправил за поясом флейту и размашистым шагом вырулил из-за поворота. Кажется, даже не сильно кренясь из стороны в сторону.        — Доброй ночи, достойные господа! Ну и тебе привет, кошмар моей жизни.        — Учитель! — Сюэ Ян хлопнул себя по бедрам. Цепи снова зазвенели. — Вы пришли! О, и Цзян-шу здесь, то есть, кхе-кхе, приветствую учителя и главу Цзян.        — Почему его еще не сожрали гули на твоей сраной горе? — тоскливо вопросил Цзян Чэн, на всякий случай снова опершийся о стену.        Сюэ Ян, конечно, услышал и гордо осклабился. Он сидел на низкой скамейке в самой дальней, «поперечной» камере в тупичке коридора. На руках болтались цепи, на вид чисто символические, но Вэй Усянь разглядел добротные знаки блокировки инь.        К искоренению расплодившихся подражателей Старейшины глава Цзян подходил основательно, инструменты у него водились.        Сюэ Яна кандалы не смущали. Он вольготно развалился на лавочке, подложив под задницу верхнее ханьфу, и выглядел, в целом, не растрепанней обычного. На скуле наливался синяк, блестящий от какой-то мази, разбитую губу тоже кто-то заботливо подлечил.        На низких скамьях по обеим сторонам от кованой решетки (красивый узор прутьев включал в себя лично Вэй Усянем изобретенный ограничивающий свод печатей) сидели, видимо, те самые достойные даосы.        Правый в самом деле был одет в темное, скромно расшитое ханьфу монастыря Байсюэ, распущенные волосы убирал от лица простенькой серебряной заколкой и кожаными шнурками, а при себе имел черную метелку из конского волоса. Под его холодным, почти неприязненным взглядом Вэй Усяню на миг сделалось не по себе. Но он в свое время учился в Гусу Лань, суровость его не страшила.        Второй монах в противовес первому носил белоснежные одежды с контрастным узором, прическу украшал белым нефритом, и даже метелка у него была белой. С нежного, до синих гулей смазливого личика не исчезла еще тень улыбки. Методом исключения то был как раз шишу Сяо, и Вэй Усянь почувствовал некоторое мелочное разочарование. Ученик Баошань-санжень ничем не напоминал свою шицзэ Цансэ. Да и глупо, в самом деле, было искать сходство, один учитель не делает вас схожими кровно.        Юньмэнское вино все-таки пробуждало сантименты.        — Ну глава-а-а Цзян, — заныл тем часом Сюэ Ян, ерзая и звеня цепями. — Вам было бы без меня скучно, и учитель бы расстроился, правда, учитель?        — Не расстроился бы, потому что таков наш темный путь, — буркнул Вэй Усянь. — Или тебя сожрали, или ты адепт Илин Вэй.        — Как вы можете так говорить? — вклинился «беленький» даожчан и тут же смутился. — То есть, я хотел сказать… рад приветствовать главу Цзян и главу Вэй.        Он вскочил, сложил руки и изящно поклонился. «Черненький» молча поднялся следом, поклонился тоже, и Вэй Усянь готов был поклясться, беззвучно хмыкнул. Рожу, впрочем, он сохранил брезгливо-каменную и тем еще больше напомнил Лань Чжаня.        Конечно, он был совсем не так красив, но если бы Лань Чжань не был совершенством и вздумал бы носить черное, они сошли бы за родственников с одной на двоих атрофией мимических мышц.        Цзян Чэн изобразил ответный поклон, не отрываясь от стены. Сделал суровый взгляд. Вэй Усянь не удержался и прыснул.        — Учитель, — проникновенно вопросил Сюэ Ян. — А вы чего тут делаете-то?        — Тебя, дурня, вытаскиваю, — вздохнул Вэй Усянь. — Тебя тут вроде как судить за убийство хотят. А ты, я гляжу, и не беспокоишься! Хорошо время провел?        — Хорошо-о-о, достойные даочжаны скрашивают мои печали своей прекрасной компанией. Не каждый день встречаешь таких, м-м… невинных и благородных праведников с чистыми, м-м… сердцами, — блаженно протянул этот болезный и по очереди подмигнул обоим монахам. Облизнулся. Получилось очень похабно.        «Беленький» монах вспыхнул майской розой. «Черненький» снова хмыкнул, однако уши у него тоже покраснели.        Вэй Усянь поцокал языком.        — То есть твой старый больной учитель несется сюда сломя голову, переживает и волнуется, а ты, неблагодарная зараза, сидишь тут в компании смазливых девственников и травишь байки?!        — Учи-итель, не смущайте их, — притворно опечалился Сюэ Ян. — А то они потребуют моей смерти! А я уже почти уговорил их этого не делать!        — Сюэ Ян, — укоризненно проговорил даочжан Сяо. — Ты же понимаешь, за преступления надо платить. Какой бы ни была причина, убивать людей…        — Ну вот, опять, — Сюэ Ян картинно всхлипнул. — Все из-за вас, учитель.        — Мне хочется оставить его здесь навсегда, — мрачно поделился Вэй Усянь.        — Ни за что! — встрепенулся Цзян Чэн и даже отлепился от стены по такому случаю. — Ни хрена, это твоя хрень, сразу же после суда ты заберешь это обратно!        — Глава Цзян, — подал голос даочжан Сун. И принюхался. — Глава Вэй. Вы что… пьяны?        — Они да, они это могут. Учитель и Цзян-шу выросли в Юньмэне, здесь ценится хорошее вино, специи и красивые девушки, — тут же встрял Сюэ Ян. — А я вот, между прочим, вообще не пью. И девушки мне не очень-то… интересны.        Он снова подмигнул. Даочжаны, что характерно, не возмутились и снова порозовели.        — Это правда, он не пьет, — зачем-то подтвердил Вэй Усянь. — А знаете, почему?        — Почему? — судя по тону, даочжан Сун сам не понимал, за каким гуем интересуется.        — Потому, — Вэй Усянь поднял вверх палец. Больше для равновесия, чем для значительности. — Потому что, когда ему ампутировали палец, деревенский лекарь поил его байцзю до отключки. А ему было семь.        — Учитель, нафига про палец?!.. — взвыл Сюэ Ян. — Так хорошо сидели! Идите и проспитесь, глава Цзян вон сейчас прямо здесь заснет!        — Про палец? — заморгал даочжан Сяо. — А что с ним?        — Так, — Вэй Усянь тряхнул головой. — Почему, вы думаете, А-Ян убил Чан Цыаня?        — Из мести, — вздохнул тот. — Как я понял, глава Чан сильно оскорбил господина Сюэ?.. я ошибаюсь?        — Разве имеет это значение? — даочжан Сун потер переносицу. — Ясно одно, он убийца и адепт темного пути.        — Он мой ученик, он законный адепт пути, — Вэй Усянь пихнул Цзян Чэна в бок и под локоточек отвел на свободную лавку. Усадил, сам притулился рядом, пользуясь твердым плечом брата в качестве замечательной опоры. — Значит так, разговор будет долгий и А-Ян думает, что унизительный.        — Заткнитесь, а? — Сюэ Ян сполз по лавке ниже и закрыл лицо руками. — Вот нафига, а? Выставляете меня сопляком и слабаком.        — И имею право. Я твой учитель, я тебя ращу, я о тебе, дурень неблагодарный, забочусь. Ну так вот, А-Яну было семь…        Даочжаны внимали.        На суд дурацкий Чан Пин затребовал независимых представителей от прочих орденов. Прискорбно, но он имел на это право.        Видимо, таким образом он надеялся получить беспристрастность, и в назначенный час в большом зале у лотосового трона Цзян Чэна собрались за столами какие-то третьи сыновья и пятые дяди из окрестных провинций, целый один глава Су из Молин Су, а также совершенно внезапный Мэн Яо, весь в золоте и в сопровождении не менее внезапного заклинателя из Цинхэ Не, хмурого, как все «бычьи головы».        Мэн Яо дружелюбно кивнул Вэй Усяню и повел подбородком, указав на дальний край своего стола.        Вэй Усянь глянул и обомлел, застыл в дверях дурак дураком: на самом углу, чинно сложив руки на коленях, сидел Лань Чжань собственной персоной, а ведь они не виделись с самой свадьбы шицзэ, на которой снова страшно разругались из-за темного пути!        А-а, к гуям! Лань Чжань всегда останется закостенелым придурком, твердящим про праведность и искупление, но Вэй Усянь, честное слово, не умел долго на него сердиться. Точнее, нет. Еще как умел. Прошли, мать его, годы.        Словно слыша его мысли, Лань Чжань поднял голову и как-то разом, без проволочек, встретился с Вэй Усянем взглядом.        Сердце защемило.        — Иди и сядь уже с ним, — прошипели сбоку, и Вэнь Цин (она, конечно, прибыла тоже) с силой пихнула его в бок. — Хватит торчать у стенки, на тебя все пялятся, идиот!        Вэй Усянь широко улыбнулся и решительно направился к дальнему краю стола. Ноги у него почему-то дрожали. Наверняка из-за вчерашнего вина.        К стыду своему, сам суд он запомнил плохо. Похмельный хмурый Цзян Чэн выслушал обвинителя, потом привели гремящего кандалами, зевающего Сюэ Яна, не выспавшегося и оттого злобственней обычного. Даочжаны стояли от него с двух сторон: не то бдели, не то охраняли от толпы.        Толпе, впрочем, было по большей части все равно. Прежнего главу Чан не слишком любили.        Глава Су попытался под шумок взбаламутить народ речью о пагубном темном пути, но до старика Ланя ему было как до луны, и слушать его особо не стали.        Потом слово неожиданно взял Сяо Синчэнь и рассказал об их расследовании, а потом — вчерашнюю историю про палец.        Если бы Сюэ Ян умел убивать взглядом, шишу Вэй Усяня точно упал бы замертво.        Как выяснилось, шишу Вэй Усяня умел говорить не слишком красиво, зато трогательно, и собрание наполнилось сочувствующими шепотками.        Даже сам Чан Пин изменился в лице.        — Глава Чан, Чан Пин, ты просишь для Сюэ Яна смертной казни? — скучным голосом спросил Цзян Чэн, прокручивая кольцо.        Тот весь подобрался, помялся, но все равно кивнул.        — Мой отец принял страшную смерть.        — Формально, — вклинилась Вэнь Цин. — Когда мы улетали из Юэян Чан, глава Чан был еще жив. Искалечен, но жив. Он скончался от ран, равно как и Сюэ Ян мог бы ребенком скончаться от ран, не помоги ему провидение.        Чан Пин скрипнул зубами.        — Что скажут представители Великих Орденов? — Цзян Чэн старательно сдерживал зевоту. По его рукам плясали лиловые искры.        Представитель Не отмахнулся чем-то нейтральным, Мэн Яо, конечно, с улыбочкой положился на «достойное мнение главы Цзян». Лань Чжань склонил к Вэй Усяню голову и шепотом спросил:        — Он твой ученик. Он заслужил смерть?        — Конечно нет! — возмутился Вэй Усянь. — Мой А-Ян, конечно, зараза и большая сволочь, но он заслужил свою месть, а не смерть. Он же не вырезал всех без разбору!.. — и прикусил язык, потому что Сюэ Ян как раз хотел.        — Сюэ Ян, — Лань Чжань возвысил голос. — Имел право на свою месть.        Толпа снова заволновалась. Чан Пин побледнел и стиснул зубы, явно терзаемый противоречием.        — А вы что думаете? — Цзян Чэн кивнул даочжанам. Те переглянулись, и слово взял Сун Лань.        — Сюэ Ян преступник, — начал он. — Он — ученик уважаемого ордена, со своей местью он мог бы пойти в суд, но предпочел самолично устроить кровавое представление. Однако я верю лекарю Вэнь Цин, что покойный Чан Цыань был жив, когда Сюэ Ян его оставил. И Сюэ Ян в детстве действительно пострадал от Чан Цыаня.        — Так что же вы предлагаете?        — Десять ударов дисциплинарным кнутом, — Сун Лань торжественно выпрямился. — Если главе Цзян угодно знать наше мнение.        — Вот вы ж суки праведные, — со злым восхищением ахнул Сюэ Ян. — Погодите, встретимся еще, мир он ой какой тесный!        — Помолчи, — велел Цзян Чэн устало. — Три удара, вот мое последнее слово. Потому что самосудом ты опозорил свой орден, хотя было бы куда позорить… в общем, три удара, через час на площади, и можете расходиться.        Через час, когда голый по пояс Сюэ Ян получал свои три удара, Вэй Усянь стоял рядом с Лань Чжанем, и Лань Чжань успокаивающе сжимал его руку.        — Глава Цзян бьет в четверть силы, — не разжимая губ говорил он. — Твой ученик будет в порядке, когда отлежится.        — Откуда тебе знать? — огрызнулся Вэй Усянь. — Тебя что, им били? Погоди… правда били?        Лань Чжань отвел глаза. Его теплые пальцы на мгновение сжались крепче, ладонь словно в тисках сомкнуло. Вэй Усянь хорошо помнил, что задрожал и мельком подумал, что хотел бы знать больше.        Обстановка не располагала к романтике, и все-таки Вэй Усянь до сих пор не понимал, как же так вышло.        Сюэ Ян неделю отлеживался в Пристани Лотоса под присмотром Вэнь Цин. Чан Пин прилюдно оскорбил благородных даочжанов за отказ требовать для убийцы казни и отбыл восвояси. Даочжаны тоже отбыли, предварительно навестив Сюэ Яна и получив еще порцию оскорблений, а Лань Чжань за каким-то гуем потащился с Вэй Усянем на Луаньцзан.        — Ты ведь не можешь лететь на мече, — сказал он. — Я понесу.        Вэй Усянь, который на тот момент уже изобрел, как именно можно поднять меч в воздух темной ци, рассыпался в благодарностях и с удовольствием забрался на Бичэнь, не упустив случая прижаться к широкой груди Лань Чжаня покрепче.        Короче говоря, Сюэ Ян до сих пор считал, что учитель Вэй обязан своим семейным счастьем именно ему и его художествам.        Потом все как-то закрутилось. В определенный момент Сюэ Ян, проказливо ухмыляясь, попросился на долгую самостоятельную охоту с другом Мэн Яо, и Вэй Усянь не увидел, к стыду своему, повода ему отказать. У него своих проблем хватало. Лань Чжань, оказывается, был настроен вполне серьезно, и в маленьком, но очень гордом ордене Илин Вэй заговорили о скорой свадьбе.        Заговорили шепотом, потому что великий орден Гусу Лань активно протестовал против этой идеи.        — Я даю вам благословение, конечно же, — с улыбкой заверил Вэй Усяня глава Лань, который почти сразу затребовал называть его просто Сичэнем. — А вот дядя и старейшины, боюсь, не в восторге.        — Я люблю Вэй Ина, — категорически ответил Лань Чжань. Он сидел рядом и не притрагивался к чаю. Над Луаньцзан заходило солнце, разросшиеся на темной энергии экспериментальные магнолии цвели и благоухали. — И уйду из ордена. Брату не нужно искать мне оправданий.        Вэй Усянь постарался задавить дурацкое трепещущее чувство где-то под ребрами. Привыкнуть к таким заявлениям невозмутимого и холодного Второго Нефрита оказалось непросто.        Лань Сичэнь по-простецки обнял чайную чашку ладонями.        — Я знаю, Ванцзи, знаю. Я же сказал, ты волен поступать по сердцу, я тебя поддержу. Но дядя… — он покачал головой.        — Почтенный учитель Лань забросал меня письмами, — пожаловался Вэй Усянь. — Угрожающими, ясное дело. А когда понял, что это без толку, начал забрасывать письмами Цзян Чэна. Почему все уверены, что Цзян Чэн может на меня повлиять? При чем он тут вообще?        — Я принесу главе Цзян свои извинения, — приятно улыбнулся Лань Сичэнь. — И уверяю вас, дядя смирится. Ванцзи не стоит переживать…        — Учитель Вэй! — прервал меланхолический разговор звонкий голос Мо Сюаньюя. — Учитель!        Означенный ученик Мо вывалился из кустов следом. Хвост его сбился с затылка на сторону, в волосах запутались веточки и лепестки.        — Учитель!.. — в третий раз выдохнул он, переводя дыхание. Заметил гостей, побледнел и поспешно закланялся. — Ох, Цзэу-цзюнь, Ханьгуан-цзюнь, простите! Учитель Вэй, я прошу прощения, что прерываю!..        — Что там опять у вас такое случилось? — Вэй Усяня сразу же охватило нехорошее предчувствие. — Вы что, уже закончили помогать тетушке Вэнь?        — Там Сюэ Ян! — пролепетал Сюаньюй несчастным голосом. — Вернулся!.. с ним Вэнь-шу и А-Юань, просили вас!..        Предчувствие укрепилось.        — Так, господа Нефриты, — Вэй Усянь встал. — Я вынужден вас оставить, прошу меня очень извинить. Если я сейчас не проведу беседу со старшим учеником, Небеса знают, чего он учудит. Если что-то понадобится…        — Да-да, ваши, хм… помощники замечательно слушают Ванцзи, — весело отмахнулся Лань Сичэнь. Мертвые неуклюжие слуги, слоняющиеся вокруг беседки с подносами, кажется, в самом деле его не смущали. — Идите, я знаю, ваш старший ученик — редкий, хм, дар.        Это уж точно, мрачно подумал Вэй Усянь. Редчайший дар создавать проблемы из воздуха.        «Редкий дар» обнаружился в главном павильоне. Был он бледен и дрожал (что само по себе навевало мысли о катастрофе), под носом красовались темные кровяные потеки, на скуле подсыхала очередная ссадина и лиловел свеженький синяк, будто от пощечины. Хвала Небесам, хоть не плакал. Хотя, кажется, собирался.        Вэнь Нин крутился рядом с резко пахнущим успокаивающим отваром, А-Юань сидел на той же лавке и поглаживал чужое вздрагивающее плечо.        На столе перед ними лежал недавно возвращенный Цзянцзай, весь покрытый каким-то склизким буровато-зеленым дерьмом.        — …разве ты виноват? — говорил А-Юань тихонько. — Послушай, отец… то есть, учитель Вэй со всем разберется, ты только не переживай.        Вэй Усяню поплохело окончательно.        Когда Сюэ Ян переживал, лилась кровь и летели во все стороны отрезанные языки обидчиков. Как например когда отряд искателей славы заявился на Луаньцзан убивать Старейшину, а нарвался на его расстроенного первого ученика, только что с треском завалившего сложный ритуал двуступенчатого подчинения старшей нежити.        — Я со всем разберусь, — на всякий случай оповестил Вэй Усянь. — А-Ян, что опять?        — Учитель, — мертвенно проговорил Сюэ Ян. — Я облажался. Мне очень нужна ваша помощь.        — Какая, горе мое?        — Э-э... профессиональная. Вы… — он замялся. — Скажите, вы помните, как вернули Вэнь Нину разум?        Вэй Усянь чуть не сел где стоял. Бедняга Вэнь Нин и вовсе отшатнулся в сторону и поспешно сделал вид, что ничего он не перепугался. Благо, лицо у него, несмотря на все модификации с мелкой моторикой, оставалось при случае почти неподвижным.        — Так, — Вэй Усянь жестом отогнал А-Юаня, сел на его место и положил Сюэ Яну ладонь между лопаток. Плохо сформированное беспокойное ядро билось гораздо ниже и каудальнее, но его нервные импульсы колко отдавались под пальцами. Плохо дело, ой, плохо дело. — Давай. Рассказывай.        — Учитель Вэй прибьет этого ученика, — невесело усмехнулся Сюэ Ян.        — Конечно. Обязательно прибью. Не насмерть, но очень больно. Итак, я слушаю.        Сюэ Ян глубоко вздохнул и заговорил. Через полпалочки благовоний Вэй Усяню захотелось побиться головой об стол и заодно повыдирать себе на ней волосы.        Что он, в самом деле, за учитель такой, если не заметил неладного?        Сюэ Ян, разумеется, был человеком мстительным, и эпизод с судом и унизительной поркой не прошел для него даром. Он затаил обиду, причем, почему-то, не на Чан Пина как на автора обвинения, а на парочку благородных даочжанов.        Скорее всего, оттого, что те тронули его душу или вроде того.        Сюэ Ян не любил, когда каким-то образом симпатичные ему люди, вдобавок очевидно павшие жертвой его мрачного обаяния, все равно в итоге выступают не на его стороне.        Возможно, имели место сложности с самооценкой.        Так или иначе Сюэ Ян затаил обиду, которой поделился с драгоценным злейшим другом «Яо-мэй», потому как совершенно верно рассудил, что учитель самодеятельности с благородными даосами не одобрит.        Не вдаваясь в подробности, Мэн Яо не только выцепил странствующих монахов по своим каналам, но и милостиво составил Сюэ Яну компанию на «ночной охоте», дабы избежать серьезных неприятностей.        Неприятностей избежать не вышло. Злейшие друзья навязались к даосам, и Сюэ Ян принялся всячески мешать им вершить добро. Разумеется, произошел конфликт, а конфликты на ночной охоте — чреватое дело. Даосы как раз выслеживали какую-то редкую разумную пакость, и пакость не преминула воспользоваться шансом.        Хитрющий яогуай-оборотень застал переругавшихся заклинателей врасплох, что и привело к печальному итогу.        — …и теперь звез… то есть, Сяо Синчэнь уверен, что я специально подставил Сун Ланя, из мести. Слышать ничего не хочет, — докончил Сюэ Ян, теребя рукав.        Вэй Усянь потер переносицу.        — И ты хочешь, чтобы я?..        — Поднимите его разумным лютым! Пусть скажет, что он сам дурак, я тут ни при чем! Учитель, пожалуйста! Если я его подниму, Сяо Синчэнь будет думать, Сун Лань под моим контролем!        — Почему бы просто не призвать его дух «Расспросом»? — тихонько вставил Вэнь Нин.        Сюэ Ян злобно хмыкнул.        — Так он же останется мертв!        — И что? — сощурился Вэй Усянь. — Разве ты не хотел бы, чтобы эта, цитирую, «снулая рыбина» отправилась к праотцам? А тебе останется мой опечаленный шишу, которого можно всячески утешить, м?        Сюэ Ян удушающе покраснел, весь разом: щеки, уши, шея.        — Учитель…        — Или погоди, — под языком разливался сладостный вкус ехидной мести за все потраченные на этого нахального утырка нервы. — Погоди, так тебе мало одного даочжана, ты вляпался сразу в обоих! И не готов вот так просто расстаться со вторым, а?        Сюэ Ян засопел. На щеках у него можно было жарить яичницу. Вэй Усяню было его немного жаль. Но весело ему было гораздо сильнее.        — Ладно, — махнул он рукой. — Это, конечно, нигде не поощряется, у нас может вообще ничего не получиться и, в конце концов, вряд ли достойному даочжану Сун Цзычэню понравится такое занимательное существование.        — Но?..        — Но зря мы что ли отступники, последователи темного пути и позор мира заклинателей? Старик Цижэнь будет в полном восторге, такой повод поплеваться ядом… но! Если из-за твоих художеств, Сюэ Чэнмэй, расстроится моя тайная свадьба, у нас будет на одного разумного лютого больше. И это будешь ты, мой дорогой!        — Спасибо, учитель! — Сюэ Ян весь просиял и от избытка чувств обнял А-Юаня. А-Юань сдавленно пискнул и задергался. Вэнь Нин покачал головой, однако ничего не сказал.        Труп достойного даочжана Сун Цзычэня Сюэ Ян привез с собой и со всеми почестями устроил на одном из илинских складов у подножья горы. Кроме, собственно, трупа в нижних одеждах, чисто вымытого и уложенного на составленные вместе длинные скамьи, в прохладном просторном помещении склада обнаружились Мэн Яо, изящно восседающий на составленных друг на друга деревянных ящиках, молчаливая охрана Мэн Яо (двое неприметных заклинателей в охристо-золотом и двое — в оливково-сером) и достойный даочжан Сяо Синчэнь — на циновке, связанный по рукам и ногам.        Лицо у него было бледным и несчастным.        — Это еще зачем? — удивился Вэй Усянь. — А ну-ка отпустите моего шишу!        — Мы не могли позволить ему сбежать и нарушить мой план, — шепотом объяснился Сюэ Ян. — Но теперь-то веревки можно снять. Видишь, даочжан, я держу слово, я хороший. Учитель нам поможет.        Он присел перед пленником на корточки и принялся колдовать над узлами.        — Глава Вэй, — тихо проговорил Сяо Синчэнь. Ясный взгляд его полнился горем пополам с разочарованием, и Вэй Усяня пребольно куснула совесть. — Глава Вэй, к чему все это?        — Скажете ему, к чему все это? — нежно улыбнулся Мэн Яо у него из-за спины. — А-Ян взял с меня честное слово молчать.        — Учитель, вы не посмеете, — тут же взвился Сюэ Ян. Вэй Усянь посмотрел на него скептически.        — Это почему я не посмею? Я все тут, кажется, смею. Твои аргументы?        Злополучное чудовище сжало зубы.        — Я дал слово, что все исправлю и оставлю их в покое навсегда. Пусть Сун Лань восстанет, а там — пускай сами разбираются, будет он жить как Вэнь-шу или обратно сдохнет, плевать! Но сначала я все исправлю.        — Это ничего не решит и не изменит, Сюэ Ян, — голос Сяо Синчэня уже звучал как голос живого мертвеца. — Отпусти меня, оставь Цзычэня, мы… — он запнулся.        Мэн Яо поцокал языком, кивнул безмолвной охране и поднялся с импровизированного сиденья.        — Думаю, нам стоит подождать снаружи. Тайны ордена Илин Вэй должны оставаться тайнами.        Освобожденный Сяо Синчэнь стал на колени, склонил голову. Меча при нем, конечно, не было, и бежать он, видимо, тоже не собирался, принял судьбу.        Сюэ Ян ничего ему не ответил. Отвернулся, встал весь бледный — от недавнего румянца и следа не осталось — в три шага дошел до судорожно размышляющего Вэй Усяня и бухнулся в ноги. Всклокоченный хвост волос подмел не слишком чистый пол.        — Учитель, прошу, помогите мне.        — Даже не пытайся вообразить свое грядущее наказание, — проговорил Вэй Усянь с расстановкой. — Оно будет ужасно. Теперь у меня скоро будет Лань Чжань, он мастер по ужасным наказаниям, я тебе как специалист говорю.        — Глава Вэй, — позвал Сяо Синчэнь. — Хоть вы вразумите его. Вы же хороший человек. Отпустите нас.        — Ох, шишу-шишу, — Вэй Усянь вздернул Сюэ Яна на ноги за шкирку и подтолкнул к составленным скамьям. — Я понимаю твои чувства, ты прав и все такое. Только я не хороший человек, и я пообещал помощь вот этому чудовищу. Если твой друг мертв по его вине, я лично его убью, обещаю тебе. Если же нет, вы всегда сможете со всем разобраться.        — Я согласен на «Расспрос». Я готов поверить Сюэ Яну, все это заходит слишком далеко! Пожалуйста, глава Вэй, темный путь и лютый мертвец это!..        Вэй Усянь едва не дрогнул. Перевел взгляд на Сюэ Яна — тот отчаянно сжимал зубы, посеревший от яростного упрямства.        Что ж, если оставить его ни с чем, кто знает, куда оно приведет. И с Вэнь Нином-то получилось. И вообще… Старейшина Илина он или кто?