Перед сном

Рома, сколько себя помнил, предпочитал засыпать сам, без взрослых. Ну, если уж совсем честно, в деревне у бабушки с дедушкой он не засыпал сам никогда. Всегда в темноту вторгался хоть кто-то из них — дед, вообще-то, чаще — и болтал о чем-то, шутил и не ругался, если Рома смеялся, хотя должен был спать, гладил по плечу и усыплял. Но у бабушки с дедушкой вообще многое было не как дома, и такие приготовления ко сну у них не удивляли, как и многое другое. Просто деревня — не дом, только и всего. Дома же Рома дожидался, чтобы мама отправила его чистить зубы, шел в ванную, а потом к себе, ложился в кровать и спал. Потому что знал, что родители тоже устали и хотят спать, и не мог мешать им отдыхать. Да и не хотел, вообще-то. Самому было проще. Рома не хотел, но папа все равно иногда приходил. Скрипел дверью, тяжело шагал по ковру, грузно усаживался на край кровати и говорил: — Закрывай глаза и спи. Рома зажмуривался и замирал. Такие папины визиты всегда заканчивались одинаково, но Роме все равно очень хотелось верить, что уж в этот раз все выйдет иначе. — Закрой глаза я сказал, — повторял папа. Рома зажмуривался крепче, настолько, что темнота перед глазами сменялась разноцветными вспышками, и даже дышать начинал тише. Если очень постараться, можно успеть уснуть, если не шевелиться, можно хотя бы сделать вид, что уснул… — Ты не притворяться должен, а спать, — спокойно, но очень твердо говорил папа. — Я вижу, как ты моргаешь. — Прости, — шептал Рома. — Ты не уснешь, если будешь болтать, — отрезал папа. Рома, чувствуя, что спасения нет, пытался отвернуться, перелечь со спины на бок и ткнуться лицом в стену, но папу и это не устраивало: — Ты должен спать. Ляг нормально, чтобы я видел. И Рома послушно перекладывался обратно на спину, сжимал веки так, что они начинали болеть, а потом вдруг всхлипывал. Это для папы было последней каплей. — Или ты сейчас же уснешь, или пеняй на себя, — предупреждал он. И Рома честно, изо всех сил старался если и не уснуть, то хоть умереть прямо сейчас, потерять сознание — что угодно, лишь бы все это не продолжалось. Страх вырывался еще одним всхлипом, и Рома знал, что это конец. — Я предупреждал, — вздыхал папа. И рывком сдергивал с Ромы одеяло на пол, за ухо поднимал его, перекидывал через колени и начинал делать то, за что Рома должен был пенять на себя. По началу всегда было очень обидно. Рома плакал сразу и от того, что папа пришел его укладывать, хотя его не просили, и от того, что сам он не смог уснуть, и что все всегда заканчивается так. Потом папа стягивал с Ромы трусы и начинал шлепать сильнее, и тогда становилось больно. В разгар наказания, когда Рома не мог уже просто плакать и начинал повизгивать и просить прощения, обещать, что вот прямо сейчас заснет, что не будет моргать, заходила мама. Папа ненадолго останавливался, поворачивался к ней и говорил: — Спать он не хочет, паршивец. Будто у меня дел других по ночам нет, кроме как его укладывать. — Ночь уже, — отвечала мама. — Всех соседей перебудите. И уходила — Рома слышал, как снова скрипела закрываемая дверь. Дальше было по-разному. Иногда папа говорил: — Будешь орать — всю ночь на балконе проведешь, пусть тебя там птицы жрут, понял? И Рома изо всех сил терпел молча, хотя боль и не утихала — наоборот. А иногда папа возвращал его обратно в постель, утыкал лицом в подушку и продолжал пороть так. Тапком, для удобства. Рома не знал, что хуже. Тапок жалил просто отвратительно, прилипал и отрывался, прокусывая, кажется, насквозь, но в подушку хоть можно было кричать, не сдерживаясь, и от этого было хоть немного, но легче. А иногда папа сразу вел его в угол. После порки всегда шел угол, потому что только в углу, по заверениям родителей, Рома по-настоящему понимал, за что его наказали и как плохо он себя на самом деле вел. Но сразу угол был редко — чаще после тапка. Пока Рома стоял в углу, не смея подтянуть трусы или хоть вытереть с лица слезы, папа все так же сидел на его кровати и ждал. Прикрикивал иногда, чтобы Рома опустил руки по швам, или отвешивал еще пару шлепков, чтобы Рома стоял ровно, но в основном просто сидел и смотрел. А потом, когда Рома наконец брал себя в руки и переставал реветь, спрашивал: — Теперь хочешь спать, или еще раз выпороть? И Рома шептал: — Хочу. — Ложись, — кивал папа. — И не дай бог ты завтра утром пискнешь, что не выспался — задницу со свеклой путать будут. К Роминому счастью, после этого папа уходил и не следил за тем, как быстро Рома засыпает. А после порки засыпал Рома медленно и плохо, терзаемый и болью, и обидой, и уверенностью, что наутро выпорют снова — даже если пытаться улыбаться все утро и молчать, все равно. Папа по глазам увидит, что Рома не выспался, и накажет. А потом воспитательницы в саду будут ругаться и поставят в угол за то, что Рома не умеет спокойно сидеть за столом, пока все завтракают. Но немного подобреют, когда Рома на сон-часе без разговоров и баловства заберется в кровать и затихнет. Папа будет приходить так к Роме до самой школы, и всегда все будет заканчиваться одинаково, только со временем утренняя порка сменится со шлепков на ремень, потому что так быстрее, а папа торопится. И только перед первым классом папа объявит, что Рома слишком взрослый, чтобы его укладывать — к Роминому облегчению. И лишь будучи взрослым Рома по-настоящему поймет, насколько много ему на самом деле своими укладываниями спать давали бабушка с дедушкой. Потому что благодаря им Роме не надо будет учиться, как надо, он будет знать. А знать, как надо, будет важнее, чем знать, как не надо.