цепи

— так и будешь молча сидеть и сверлить меня взглядом? светловолосый мужчина в расстёгнутой на половину рубашке вопросительно вскидывает бровь, обходя деревянный офисный стол, за которым сидел его пресс-секретарь, исподлобья глядя в упор и следя карими глазами за каждым движением. — ты же был с ним, что я должен говорить? Владимир чуть хмурится, тяжело выдыхая, но своего волнения показывать он совершенно не хотел, по крайней мере, он пытался, хотя руки словно на автомате сжимались в кулаки от одной только мысли. — допустим, но я же снова вернулся. — зачем? — к тебе. — зная, что я прекрасно все понимаю, Макрон, ты.. смеёшься надо мной? Зеленский нервно усмехается и руками ударяет по столу, так, что половина лежащих на нем бумажек с тихим шелестом слетают вниз, на пол, а затем встаёт со своего места, собираясь еще что-то сказать. он не до конца понимал, что вообще чувствует, но то, что среди этих чувств была дикая ревность — однозначно. — нет, просто мне хочется возвращаться. *** это началось около, наверное, полугода назад, именно тогда Владимир начал понимать, что что-то не так, что этот молоденький переводчик ошивается рядом не просто из-за издержек работы, что эти взгляды и улыбки значат что-то больше, чем деловые отношения. и он, конечно, был прав. я знаю это, потому что когда-то ты смотрел так на меня. их с Эммануэлем отношения сложились уже довольно давно, три года назад, когда украинец решился на переезд сюда, во Францию, он просто не мог отказаться от такого предложения, а его французский коллега предоставил ему отличную возможность и, конечно, работу, собственно, это все и перешло в конечном итоге в нечто более близкое. никто, кроме самых приближённых, об этом не знал, да и даже сейчас они не позволяли себе чего-то лишнего в присутствии других людей, не считая, разве что, этих взглядов, ухмылок и осторожных касаний под столом, и стоит ли говорить о том, что Зеленский был влюблён, как мальчишка? был, потому что сейчас он его любит. — странные у вас отношения. Владимир как-то невесело ухмыляется, стоя у зеркала в комнате в одних только домашних штанах и упираясь руками в столик, глядя в отражение позади себя — он видел, что (его) президент улыбается чему-то, или, возможно, кому-то в своем смартфоне. — что? Макрон реагирует не сразу, поднимая взгляд на мужчину и непонимающе хмурясь. — я просто думал, что отношения с переводчиком строятся исключительно на работе. — по-моему, сегодня я с ним даже не виделся. — именно, поэтому ты решил, что работы недостаточно и нужно позвать его на ужин? соскучился? Владимир говорит это абсолютно спокойно, пожимая плечами и присаживаясь на край постели, проводя руками по лицу и почти сразу же чувствуя, как теплые ладони касаются его плеч, заставляя упасть на кровать — эти касания словно снимали всю усталость, боль, все плохие мысли. это было то, что он в нём так сильно любил и ненавидел. каждый начатый разговор не заканчивался ничем, каждая попытка прояснить ситуацию сводилась в шутку и не самые правдоподобные оправдания, раз за разом, и раз за разом брюнет пытался найти эти причину в себе. это в нем ненавидел Эммануэль. он смотрел на него и видел в нём всё — тепло, нежность, искренность, верность и преданность, и вместе с этим его упрямство, своенравность, вспыльчивость и нервозность, и порой с этой адской смесью справиться было слишком сложно. именно поэтому ты решился на этот шаг, не так ли? именно поэтому та лёгкость и непринуждённость вскружила тебе голову, когда ты впервые коснулся не его губ? никаких проблем и обязательств, разве это не удобно? и сколько же ждать, когда он успокоится? но ведь ты все равно чувствуешь, что этот парень — не он, так? — спасибо большое всем за эту встречу, наше заседание закончено. Эммануэль как всегда мурлычет это на французском, и его переводчик тут же доносит эти слова до всех присутствующих на английском, так очаровательно улыбаясь, и этот юноша с каштановыми волосами действительно был хорош собой, это был факт, только вот внимательные карие глаза наблюдают сейчас не за ним. да, да, чёрт, он снова улыбается ему так, как до этого улыбался только Владимиру. — хватит. Зеленский тихо бормочет это себе под нос и пальцами сжимает переносицу, нервно сглатывая вставший в горле ком — он отвратительный и от него тошнило, только деть его никуда не получалось. — что не так на этот раз? француз расстегивает свою рубашку, тихо вздыхая, и его непоколебимое выражение лица, такое, словно он понятия не имеет, о чём речь, раздражало только больше. — я вижу, как ты смотришь на него, Макрон. и да, наверное, он был прав, только этот едва ли начатый разговор снова не привел ни к чему, потому что буквально несколько секунд после его слов — сказать он уже ничего не может, чужие губы накрывают его, и весь воздух из лёгких словно выбивает в тот же момент. руки, все такие же тёплые, скользят под ткань рубашки, пальцы касаются рёбер, плавно ведут вверх и снова вниз, к бёдрам, цепляясь за ремень на брюках, и не отвечать тем же Владимир просто не может, он ощущал себя таким беспомощным в такие моменты, только вот сейчас это ему не нравилось. снова все разговоры сменяются стонами и тихим шёпотом на ухо, лёгким поскрипыванием кровати, шлепками кожи о кожу, губы к губам, руки на теле, и под этими прикосновениями раз за разом хотелось растечься, тяжесть его тела хотелось ощущать постоянно, только вот почему-то каждый поцелуй, каждое касание сейчас словно отталкивало их друг от друга, несмотря на то, как они были близки. но снова и снова это продолжало повторяться. ты целуешь уже иначе, иначе касаешься, не так, будто ты этого хочешь, а так, будто это просто нужно. и смотришь тоже совсем иначе. — как дела с документами? дверь рабочего кабинета Владимира открывается с тихим скрипом, и в комнату входит француз, внимательно глядя на своего сидящего за столом пресс-секретаря, копающегося в куче бумаг, на что брюнет только пожимает плечами, даже не поднимая глаза на президента. — это первое, что ты решил спросить? Зеленский тихо вздыхает, поджимая губы, но от работы не отрывается, точнее, делает вид, что работает, потому что это напряжение сейчас будто повисло в воздухе, сразу, как только Эммануэль вошел в кабинет. — ну, ты все ещё мой пресс-секретарь, или уже забыл? Макрон окидывает сидящего за столом мужчину взглядом и вскидывает бровь, довольно ухмыляясь, цепляется голубыми глазами за воротник его рубашки, нахмуренные брови и паутинку морщин в уголках глаз, рукава закатаны и обнажают сильные руки по локоть, галстук на шее расслаблен, и он то и дело проводил рукой сквозь темные волосы. француз подходит ближе к столу и руками упирается в него же, прямо рядом с мужчиной, обращая на себя его внимание, только вот он так ничего и не говорит, молча вставая с места и уже собираясь отойти в сторону, как тут же сильные руки хватают его за плечи и не дают уйти. ну почему я продолжаю держать тебя рядом с собой? — да, всё ещё, и как видишь, я не закончил. Владимир бедрами опирается на стол и ладонями касается плеч президента, заглядывая в голубые глаза. что-то не так. он слишком близко, и его губы буквально в паре сантиметров, подайся вперед — и коснёшься, только вот Зеленскому кажется, что есть что-то лишнее. не успевает понять, когда губы Эммануэля прижимаются к его губам и только в этот момент понимает, что ему не кажется. запах. другой, это не его парфюм, он чужой, и смешался с запахом алкоголя. — какого хрена, Макрон? брюнет говорит это с какой-то нервной ухмылкой, затем откидывая голову назад и звонко рассмеявшись, отталкивая мужчину от себя закрывая рукой лицо, ощущение было такое, что он сейчас завопит, как разъяренный зверь. — совсем меня за идиота держишь?! Владимир повышает голос и снова отпихивает от себя подошедшего к нему француза и качает головой, чёрт, он же.. да он же сразу заметил, что с ним что-то не так, что слишком уж он игривый, и за все это время, сколько они провели вместе, Зеленский научился это различать. украинец наскоро спускается на первый этаж и накидывает на себя пальто, поверх рубашки, готовый пулей вылететь из дома, только.. — стой. это слово, как команда, долбанная команда, и он уже научился подчиняться, настолько, что ему это нравилось, смотрел этими щенячьими глазами и покорно кивал головой, не то, что бы там было что-то ужасное, просто.. просто как факт. верность, преданность, тепло, искренность и нежность, а на противоположной стороне — упёртость и настойчивость, и это слово, такое простое, с его языка звучало так сладко, казалось, что первая сторона, всё же, перевесит, и он снова окажется будто прикован к нему цепью. но вторая оказывается сильнее, и дверь захлопнулась прямо у блондина перед носом. гадать, куда он направится, было глупо, Эммануэль уже знал ответ, что ж, пусть проветрится, может, придёт в себя и адекватно его выслушает. — я же сказал, я знаю, как ты на него смотришь, потому что так ты смотрел на меня! я знаю, знаю, твою мать! неужели я настолько кретин?! Владимир рывком выезжает на ночную дорогу и руками бьёт по рулю, срываясь на очередной крик, чуть ли не рычит, и он зол, зол на себя, потому что да, он кретин, раз всё ещё находится в этой ситуации, раз допускает это всё и в любом случае возвращается, падает в его руки, забываясь в них же. он на цепи. а срываться с неё, если честно, не хочется, и все эти попытки такие жалкие, как и он сам. несколько кварталов, полчаса езды, собранные светофоры, которые раздражали еще больше, круглосуточный бар, и дальше всё сливается в одно большое и яркое пятно с горьким привкусом виски. мужчина не помнит, сколько он там пробыл, не помнит, сколько выпил, как достал телефон и нашёл нужный номер в списке, не помнит, что сказал ему и сколько было времени. помнит только знакомое лицо, которое расплывалось из-за выпитого спиртного, и что на улице уже светало, такой знакомый голос, отдающийся эхом и неудачные попытки усадить его в машину. — хватит, пожалуйста, сядь в машину. Эммануэль говорит это на уже привычном английском, не совсем понятным из-за акцента, он уже был абсолютно трезв, и его голос звучал так привычно мягко и спокойно, что аж раздражало. — в которой ты его катал, а?! ну давай, расскажи мне ещё что-нибудь, чего я не знаю, давай! — брюнет снова начинает срываться на крик и взмахивает руками, ударяя ими по своим бедрам, продолжив кричать, — я же всё равно никуда не денусь, а ты хорошо устроился, да?! он вопит, как загнанный в угол зверь, и именно так он себя и чувствовал сейчас, украинец руками закрывает лицо, откидывая голову чуть назад, а когда на ладонях чувствуются прохладные капли дождя — он заливается смехом, ну что ещё могло добавить этой чёртовой драмы? — сядь в машину. — думаешь, я как пёсик опять побегу к твоей ноге, а? я задал тебе вопрос, отвечай, Эммануэль, какого хрена?! очередная просьба игнорируется и дрожащие пальцы Зеленского впиваются в лацканы пальто француза, с силой сжимая, он смотрит прямо в его голубые глаза, в упор, и в который раз понимает, что на цепи. не знает только, что эта цепь не столько его держит, сколько связывает их. — ну же! твою ж мать, не молчи! да не молчи же ты.. Владимир снова вскрикивает, но так же резко затихает, и его взгляд, боже, эти глаза, огромные карие глаза, и в них такая беспомощность и потерянность сейчас, он словно внезапно, в одну секунду ослаб, отходя на несколько шагов назад от французского президента и не сводя с него глаз, весь промокший. между ними около пары метров, они просто стоят и молча смотрят друг на друга, пока дождь насквозь вымачивает их. — обiйми мене. это говорит Эммануэль, всё с тем же акцентом, на украинском, да, и по началу брюнету кажется, что ему послышалось, но когда тот протягивает ему руку и смотрит в упор, в глаза, Владимир вновь читает по его губам эти же два слова. было дело, да, может, год или полтора назад, когда Макрон просил своего мужчину научить его паре фраз на его родном языке, но.. он запомнил? Зеленский делает несколько неуверенных шагов, будто боится чего-то, и через мгновение не помнит, как оказывается прижатым к его груди, как руки француза оказываются на талии и как он сам, зажмуривая глаза, носом утыкается в теплую шею. и запах привычный, его дорогущий парфюм, терпкий, немного кофейный, но не приторный. — обiйми мене. Эммануэль снова повторяет эти слова, тихо, немного неловно, не желая ошибиться, а затем чувствует, как руки Владимира цепляются за его плечи. он молчит, и только потом добавляет, едва-едва слышно, также на украинском. — так лагiдно i не пускай. эти слова из такой знакомой песни будто сами срываются с губ, голос предательски вздрагивает, но не более, и брюнет прячет лицо в чужом плече, чувствуя, как подкашиваются ноги, то ли от этого всего, то ли от того, что он пьян. Макрон не понимает, что это значит, но едва заметно улыбается, вспоминая, что в последнее время часто слышал дома эту песню. *** — тебе хочется просто наблюдать, как я пресмыкаюсь перед тобой. Зеленский снова нервно смеётся и качает головой, пальцами проводя сквозь тёмные волосы. сколько ещё раз нужно тщетно попытаться, чтобы понять, что он словно прикован к нему цепью? сколько еще ругани должно быть? да и бежать, если честно, некуда. — возможно, но нет, просто я хочу быть там, где ты, и я не могу это объяснить. француз пожимает плечами и пальцами расслабляет свой галстук, чувствуя, как по виску плавно скользит капля пота. Владимир не понимает, как его взгляд успевает зацепиться за острый кадык, чуть хмурые брови и эту наглую ухмылку, эти длинные тонкие пальцы, которые часто впивались в его тёмные короткие волосы, не понимает, потому что делает это на автомате. — не можешь, потому что это чушь, просто дай мне доработать. темноволосый мужчина недовольно фыркает и чувствует нарастающий в горле ком, выходя из-за стола и собираясь подойти к шкафу с документами, как те же тонкие и длинные пальцы с силой сжимают его запястье, заставляя повернуться лицом к тому, кто это сделал и в который раз столкнуться с его голубыми глазами. Эммануэль резко притягивает своего «коллегу» к себе и второй рукой касается слегка колючей, щетинистой щеки, вглядываясь в тёмные глаза, которые сейчас казались чёрными. ещё секунда, и губы почти касаются чужих, Зеленский не может даже шелохнуться, а когда горячий шёпот касается чувствительной кожи, он почти ловит эти слова губами и по спине пробегают толпы мурашек, только.. сердце в груди будто пропускает удар, и далеко не от восторга. — сколько бы ты не пытался убежать, ты не убежишь, а я не отпущу, и мы это оба знаем, нас будто сковали цепью. ещё секунда — и губы прижимаются к чужим губам.