stay alive

BTS Jungkook — Stay Alive (Prod. by SUGA)

♡♡♡

Все началось с заката. В тот день он был как никогда холодным, с пронзающим душу дымчато-розовым небом, застеленным серыми облаками от лучей весеннего солнца. Тем не менее, он был рад видеть чистое от вражеской авиации небо. Но… надолго ли? В какой-то момент в тишине раздались крики, и Юнги был вынужден отвлечься от своих мыслей и вновь окунуться в пугающую реальность, где его снова ждали боль, муки, слезы и мольбы о спасении. Снова ждали слова о том, что «Вы должны меня спасти», которые резали душу не хуже тех осколков от шрапнелей и снарядов, застрявших в чужих телах, рвали сердце подобно тем тяжёлым бомбам, падающим точно в окопы, и пытались подорвать дух, словно вражеские мины, расставленные на дорожных путях. И только Господь Бог знал, где Юнги умудрялся брать силы, чтобы всё это игнорировать и снова, в спешке надевая на руки перчатки, идти и оперировать очередной отряд 300-х, только что привезенных в этот госпиталь. И вот снова перед глазами мелькала боль на лице одного из раненных солдатов. Снова руки были в крови, снова со стороны слышалось отчаянное «Мы его теряем». Снова нужно было делать всё для того, чтобы его глубокие карие и блестящие от слез глаза не закрылись навсегда. Это был тяжелый случай, правда. Простреленная грудь, круглая рана от чудом не задевшего сердце патрона и пробитое легкое привели к сильной диспропорции его правой нижней доли и накоплению в нем воздуха, не позволяющему свободно дышать. В любой другой день Юнги не стал бы тратить на это время, приписав солдата к числу «он уже мертв», но именно тогда что-то ёкнуло в его сердце, затмевая собой все здравые мысли. Он понимал, что шел на очень большой риск, ведь удели драгоценное время этому солдату, любой другой, кто нуждался в помощи не менее срочно, мог погибнуть, но это не имело никакого значения, когда Юнги уже смотрел в его глаза, подготавливая кетамин для внутривенного ввода. — Эй, будь со мной, хорошо? — На фоне пугающих криков, мелькающих тут и там медиков и собственного тяжелого дыхания голос Юнги казался спокойным. Всё в какой-то момент ушло на второй план. Остались только боль в груди, запах крови, пота и обеспокоенный взгляд военного врача. Пожалуй, только он и выдавал напряжение, засевшее глубоко в сердце Юнги. — Говори со мной, слышишь? Как твоё имя? — …н Ч…гук. — прохрипел солдат, снова пытаясь схватить ртом ускользающий воздух. — Как? — Юнги мельком на него посмотрел, параллельно проверяя дозировку кетамина. — Чон Чонгук. — с трудом выдохнул он, плотно сжимая от боли свои губы. — Хорошо. — Теперь Юнги опасно над ним навис. Времени было в обрез. — Чон Чонгук, сейчас я вколю тебе обезболивающее, оно подействует через минуту. Но потом тебе придётся быть очень сильным. Еще сильнее, чем сейчас. — Он видел это смирение в глазах молодого солдата, а потому без каких-либо колебаний, с выработанной за годы войны точностью вколол ему кетамин, тихо проговаривая: — Прямо сейчас в твоём легком, в месте, где прошла пуля, собирается воздух. Это не просто ранение, это очень серьезная травма. И я не дам ей забрать тебя. Следующим шагом была эвакуация воздуха из легкого путем установки специальной иглы с трехходовым краном и одним клапаном, управление и регулировка которым происходила вручную. Юнги хорошо с этим справился, не спеша вонзая иглу в место попадания пули, а потом открыл клапан, выпуская весь накопившейся в месте воздух и наконец давая возможность Чонгуку жадно сделать первые вдохи. — Ну вот, полегчало? — И Чонгук сбито закивал головой, заставляя Юнги усмехнуться. — Хорошо. А теперь слушай внимательно: этот клапан ты будешь регулировать самостоятельно. Поворачивай его, когда почувствуешь, что задыхаешься, и зови меня, если что-то понадобится. С облегчением прикрытые глаза солдата говорили лишь об одном — он будет жить, Юнги это точно знал. Немного позже, когда большинство отряда 300-х было реанимировано, в относительно спокойной обстановке Юнги заменил иглу, торчащую из груди Чонгука, на дренажную трубку. Большим плюсом ее установки было то, что Чонгук наконец-то мог поспать. Но даже осознание того, что он был спасён, не могло уберечь его от ночных кошмаров, фантомных выстрелов и взрывов, временами стоящих в голове, и от воспоминаний о собственном ранении, болью отзывающимся в груди. О таком резком, внезапном и невероятно точном попадании куска металла в его тело. Он просыпался ночью, кричал, задыхался от нахлынувших страха и паники, и только Юнги всегда оказывался рядом, чтобы снова успокоить, привести в чувство и заверить, что совсем скоро он поправится. Именно это привело к тому, что Юнги переживал за Чонгука немного больше, чем за остальных своих пациентов. Он привязался к нему, это глупо было отрицать. И не важно, что именно привлекало его в этом ребенке — наивный взгляд блестящих глаз, его голос или странная улыбка с кроличьими зубами; звонкий заражающий смех, упорство, невероятная сила воли или долгие разговоры под покровом ночи. Одно Юнги знал точно — он ни за что не позволит Чон Чонгуку снова попасть на фронт, и уж тем более — вновь оказаться раненным в военном госпитале. Это был не тот случай, когда с войны он должен был вернуться со щитом в руке или на щите, чтобы им гордилась родина и называла героем, нет. Только живым. Иначе никак. Но мог ли хотя бы на миг Юнги себе представить, что жестокая судьба захочет его испытать? Мог ли подумать, что совсем скоро услышит от Чонгука то, чего так сильно боялся? — Нет. — Сказал, как отрезал. И брови тут же нахмурились, и глаза заблестели предупреждающей опасностью. — Но почему? — с наигранным отчаянием в голосе протянул Чонгук. — Я слышал, что будет весело. — Я еще раз говорю, Чонгук, нет. — Сложенные на груди руки делали фигуру Юнги немного больше, но на фоне закатного неба он все равно казался крохотным. — Я не хочу идти на танцы, что не понятного? — Даже со мной? — тихо спросил младший, не тая робкой улыбки. — Даже с тобой, — спокойно ответил Юнги и отвернулся от него, всматриваясь куда-то вдаль. И покорная тишина упала им на плечи. Она хотела бы просидеть там с вечность, но вот только Чонгук, встав рядом с Юнги и так же, как и он, зацепившись глазами за небо, с улыбкой негромко сказал: — Надеюсь, ты не будешь против, если я решу, что ты не хочешь идти на танцы, только потому что ты совсем не умеешь танцевать? Юнги прыснул со смеху, но вмиг стянул с лица улыбку, вновь становясь серьезным. — Как хочешь, — бросил он, в какой-то момент уставившись на Чонгука сощуренным взглядом. — Но отметь себе для протокола, что я, до начала этой войны, был первым в очереди на танцы! — О-о, любитель встряхнуть стариной? — Чонгук дёрнул бровями и тут же громко рассмеялся, когда Юнги пнул его в бок, так же поддаваясь легкому смеху. — А еще я когда-то играл на фортепиано… — С грустной улыбкой добавил он, вновь глядя на небо. — Мне нравилась музыка, но теперь… Последние несколько лет я слышу только крики и стоны от боли. Вот во что превратилась моя реальность. Вот что заменило мне музыку. Его лицо вновь стало серьезным. Только теперь без лишней наигранности, а под влиянием колючих воспоминаний. Чонгук видел его боль, он его понимал. В конце концов, эта война у каждого забрала своё, и он не мог обесценивать прошлое Юнги. Так же, как и стоять и молча за ним наблюдать. — Юнги, а хочешь… я спою тебе? — тихо спросил Чонгук и сжал его плечо. И старший непременно ответил бы «нет», стал бы упрямо отказываться и пытаться выпутаться из чужих объятий, но вот только он не смог вымолвить ни слова, застыв на месте с открытым ртом в ответ на пение Чонгука. И было столько боли, скорби и безысходности в его красивом голосе, было столько отчаяния и мольбы на его лице, было столько желания в сжимающей плечо руке, что Юнги, сам того не ведая, сдался, прижимаясь к Чонгуку сбоку и пряча мокрые щеки в складках его военной формы. — … Пожалуйста, ты только живи… Прошу, живи. Голос точно тёплые объятия окутал с ног до головы, заставляя тело невольно вздрогнуть. А потом и крепкая рука Чонгука легла на плечи Юнги, ближе прижимая его к себе и безмолвно говоря «тише, всё в порядке». Но правда ли?.. Через время в тишине раздался голос. — На самом деле, я просто хотел весело провести время вместе, поэтому звал тебя на танцы. Потому что скоро… — Чонгук замолчал, сильнее сжимая чужое плечо и чувствуя, как от этого напрягся Юнги. — Потому что скоро мне придется уйти. — Куда? — тут же спросил старший, поднимая на него встревоженный взгляд. «Ты знаешь» читалось в грустных глазах. — Нет. — твердо произнёс Юнги и отстранился. Его щеки все еще были влажными, по ним скользили оранжевые лучи закатного солнца. — Нет, Чонгук. Ты еще не готов. Твоя рана!.. Она еще не зажила, они не могут сослать тебя снова на фронт! — Это приказ. — Мне плевать! Они используют вас, как пушечное мясо, разве ты не понимаешь? Разве ты хочешь быть одним из тех, кого хоронят в братских могилах? То, что ты попал сюда — это просто удача! Я спас тебя, Чонгук, и я не хочу, чтобы ты снова уходил туда, где каждую секунду твоя жизнь будет под угрозой. — Извини, — лишь бросил Чонгук. — Я должен был сказать тебе раньше. — Это бы что-то изменило? — Тебе было бы проще меня отпустить. — Ты спятил! Ничего не изменилось бы. — Он выдержал паузу, сурово глядя в его глаза, а потом твердо сказал, тыча пальцем ему в грудь: — Ты никуда не пойдёшь. — Это не нам решать, Юнги, — отчаянно произнёс Чонгук. — Извини. — Извини? — вскидывая брови, с нервным смехом в голосе переспросил Юнги. И эта небольшая ссора непременно бы продолжалась: Чонгук оставался бы спокойным, пытался бы помочь Юнги справиться с ноющей в груди болью, в то время как второй отпихивал бы от себя его руки и запрещал вновь идти на фронт, прекрасно понимая, что это единственное, что он мог тогда для него сделать; всё было бы именно так, если бы не… — Юнги!.. — Испуганный голос Чонгука на фоне громкого приближающегося гула перебил чужие мысли, а сам младший дернул Юнги за руку к себе, не смея оторвать взгляд от яркого слепящего солнца, со стороны которого, словно пчелы из улья, летели вражеские самолеты. Они стремительно и быстро приближались к госпиталю, а уже потом, не раздумывая, стали скидывать на него тяжелые бомбы. И не понятно то ли опыт, накопившейся за время войны, то ли пылкое желание жить, то ли какие-то воистину неземные силы, но что-то подтолкнуло Чонгука вовремя толкнуть Юнги на землю и упасть на него сверху, закрывая его собой от осколков, камней и прочего, летящего от вражеских ударов в их сторону. И эти оглушающие взрывы, грохот валящегося здания и разлетающихся в стороны его частей, этот страх, в одно мгновение накрывший с головой, боль от падения, тяжесть чужого тела и стоящий в голове звон — всё это заставляло от ужаса закрыть глаза, крепко ухватиться за плечи Чонгука и ждать того момента, когда собственный крик наконец-то станет слышен, а слёзы — перестанут казаться чем-то постыдным. — Юнги! Юнги, ты в порядке? — Но среди всего прочего голос Чонгука тогда имел самое большое значение. Он вмиг навис над Юнги, заставляя на себя посмотреть. Неистовый страх читался в его глазах, когда он увидел кровь на лице старшего. — Нет, Юнги, ты ранен?! Ты весь в крови! То, что Чонгук уберег его от опасности, подставляя взамен ей собственное тело, дало возможность Юнги отделаться лишь страхом, слезами и небольшими увечьями. — Нет… — прохрипел он, поднимаясь с земли и хватая младшего за плечи. На его лице также промелькнул страх вперемешку с волнением, ведь… — Нет, Чонгук, это твоя кровь. И, словно в подтверждение его слов, младший вмиг пошатнулся, падая ему на руки. — Ох, Юнги, что-то мне не хорошо… — Тихо-тихо… — Он звучал так заботливо, когда укладывал Чонгука на землю, окидывая взглядом его испачканную кровью форму. Руки тут же принялись её стягивать, чтобы добраться до ран и оценить уровень угрозы его жизни. — Держись, слышишь?! — с дрожью в голосе бросил Юнги, мельком глядя на побледневшее лицо парня. Руки предательски дрожали, а уже показавшиеся рваные раны вселяли ужас и страх. — Пожалуйста, Чон Чонгук, мы ведь еще не сходили вместе на танцы! Сложно описать, что именно в тот момент чувствовал Юнги. Быть военным врачом и едва ли не каждый день вытаскивать с того света парней и отчасти не было похоже на то, что происходило в тот день. Никогда прежде он не ощущал настолько жгучего желания спасти чужую жизнь, как тогда, когда на руках умирал его друг. Как тогда, когда Чонгук перестал чувствовать свою боль, а его красивые глаза — предательски закрылись. Как тогда, когда он больше не слышал мольбы Юнги: — Пожалуйста, ты только живи! Прошу, живи… И, возможно, однажды крики, стоящие вокруг, затихнут, а слезы на щеках — наконец высохнут. Возможно, однажды сердце перестанет тревожно стучать в груди, и дрожь в руках ненадолго утихнет. Возможно, оставленные после вражеских ударов руины однажды разберут, а горящий пожаром госпиталь потушат. Возможно, вскоре погибших от бомбардировки людей со скорбью похоронят, а выжившим и пострадавшим — помогут восстановиться. Возможно, однажды солнце вновь будет стучаться в окна госпиталя и освещать его уцелевшие больничные койки. Возможно, вскоре на одной из них раненый солдат наконец откроет свои блестящие карие глаза, чтобы снова сказать Юнги «спасибо» за спасение. Или?.. — Так, когда мы пойдем с тобой на танцы?