Особо память ранит в мелочах

      Гермиона не может привыкнуть к вязкому ожиданию, липнущему к рёбрам. Преследующему её, где бы она ни находилась. Не может предугадать его появления. Не может привыкнуть к ощущению нетерпения или предвкушения, когда видит, что в её квартире зажжён свет, и к тому, как сердце проваливается куда-то вниз, когда она понимает, что это он.       В её дом он всегда приходит без предупреждения, будто думает, что она ждёт его, как котёнок на привязи. Это недалеко от правды, но мысль о том, что он знает об этом, перегрызает глотку её гордости. Он даже называет её так. Со сквозящей в голосе снисходительной нежностью. Котёнок. Будто она действительно была чем-то вроде домашнего животного, которого было приятно навещать. Ничем бо́льшим. Но самое страшное, что она, кажется, смирилась с этим положением, хотя демонстративно пыталась бороться. Все её попытки борьбы не вызывали в нём ничего больше отстранённой ухмылки. В этом читалось лаконичное «чем бы дитя ни тешилось…», только вот плакать она не собиралась. И ему было вовсе необязательно знать, сколько слёз она проливала каждый раз после его ухода, будто пыталась отравить себя этой солью.       Она ещё раз бросает воспалённый взгляд на четко выделяющийся в окне свет, проводя дрожащими пальцами по ёжику волос — ещё одному доказательству её протеста. После особенно долгой разлуки, он часто больно тянул её за волосы, притягивая к себе для поцелуя, и она пообещала, что, если он сделает так ещё раз, она подстрижётся. Ответом ей служило сказанное с ухмылкой «только попробуй». Стоит ли удивляться тому, что в следующий раз она встретила его с короткой стрижкой?       — Сейчас ты ещё больше походишь на упрямого пятнадцатилетнего мальчишку, — протянул он тогда при встрече, давясь хриплым смешком, вовсе не удивляясь её выходке, и привычно притянул к себе, властно обхватив затылок, сжав его до боли. Как оказалось, дело было не в волосах, и от отмены одного слагаемого, результат не поменялся.       Гермиона всё также остаётся оставалась его любовницей. Она должна привыкнуть к прошедшему времени. Ей жизненно необходимо найти в себе силы закончить это сегодня.       Она не надеялась, что он появится так скоро. Думала, что у неё была в запасе как минимум неделя, чтобы подготовить себя к этому разговору, но, как и во всём, ему было абсолютно безразлично, что именно она думала. Он живёт своей жизнью и руководствуется исключительно собственными желаниями. Каким-то образом сегодня в его список затесалось желание её увидеть. И как бы она ни хотела противиться этому чувству, что-то внутри неё, как всегда, теплеет, когда она хоть на секунду думает о том, что он хотел с ней встретиться. Это было самой острой иглой, с которой было тяжелее всего слезть. Иллюзия собственной значимости и мнимого превосходства. Мысль о том, что чистокровный волшебник, кичившийся своей кристально-чистой кровью и состоянием, приходит в скромно обставленную квартиру девчонки, которая младше его на два кричащих десятилетия. Если бы кто-то лет пять назад сказал ей, что это станет её реальностью, она бы, наверное, умерла со смеха и от недостатка воздуха. Только вот сейчас умирает от совсем другого — недостатка его внимания. И в этом самый отвратительный, вспарывающий всё внутри парадокс.       Она ненавидит его за это. Также, как всю свою жизнь с двенадцати лет, когда узнала о его существовании и увидела его величественную фигуру в Косом переулке. Ненавидит также, но совсем за другое. И это крошит что-то внутри, окончательно добивая.       Гермиона окидывает взглядом своё отражение в подсвеченной светом фонаря двери, жалея, что не подумала надеть на работу что-то более утонченное и красивое, чтобы представить себя перед ним в более выигрышном свете. Будто не знала, что его прихода можно было ждать в любой момент. Она думает о Нарциссе, тщательно подбирающей наряды и каждую секунду времени выглядящей, как сошедшее с полотна произведение искусства (она успела в этом убедиться, когда вела сессии в Мэноре и встречала её в коридоре одетой с иголочки уже в 8 утра), и эта мысль пронзает сознание осколком. Само её существование. Её идеальность. Тот факт, что она была его женой, когда как Гермионе досталась роль любовницы, которую она почему-то переняла, не сумев воспротивиться его властным рукам, сжимающих талию до расцветающих незабудками на коже синяков. Ей нравится думать о том, что у неё не было выбора. Что он никогда не спрашивал разрешения. Что она была жертвой, попавшим в сплетённую пауком паутину насекомым. Но это было ложью. Выбор был всегда. И сегодня она попытается сделать верный.       Гермиона толкает дверь плечом, заходя в подъезд, чувствуя, как что-то в ней натягивается струной от осознания, как близко к нему она сейчас находится. Руки подрагивают от нервов и предвкушения так, что ей приходится спрятать их в карманы. Правой она находит ключи, сжав их до боли в ладони, надеясь, что это хоть немного поможет её отрезвить. Тщетная попытка.       Стук каблуков отскакивает от каменного пола, когда она поднимается по лестнице на второй этаж. Сердце колотится так сильно, что подскакивает к горлу. Ей удается попасть в замочную скважину с третьего раза, и то, что он наверняка слышит её жалкие попытки войти, почему-то почти заставляет её завыть от бессилия. Ей хочется казаться независимой, свободной и взрослой. Способной принимать взвешенные решения молодой женщиной. Только вот порог переступает неуверенная в себе маленькая девочка и ей не удастся его обмануть.       Она медленно стягивает туфли, натыкаясь взглядом на висящую в коридоре картину, которую он подарил ей на день рождения, явно контрастирующую со всем декором в квартире и больше подходящую дорогому убранству Мэнора, будто он также хотел перекроить её дом. Сделать его своим. Так, чтобы ему было комфортно. Эта картина абсолютно не подходила ей. Не нравилась её друзьям (Рон пытался выпытать у неё, откуда она взялась, когда Гермиона побыстрее попыталась перевести тему). Он сделал этот подарок скорее для себя, привычно над ней издеваясь.       — Что ты видишь, когда смотришь на это полотно? — спросил он тогда, лениво откинувшись в кресле, отпивая принесённое красное вино, наверняка многолетней выдержки.       — Несколько сколов, смазанные линии, неразборчивое тёмное пятно, — бросила она небрежно, не отрывая взгляда от картины, умалчивая, что видела в этих мазках крепко сковавшую её ревность. Ей не нравилась эта картина. Она наводила тоску. Но сам факт, что он сделал для неё подарок, согревал, как выпитая в холод настойка. Обманчивое ощущение тепла.       — Ты лишена чувства прекрасного, — уколол, специально играя с ней, задевая крючком издёвки. Этот комментарий ранил, потому что она прекрасно знала, что во вкусе и стиле ей было далеко до Нарциссы. В ответ Гермиона на эмоциях поклялась выбросить это уродство под его хриплый смех, на следующий день вешая её в коридоре. За два года их романа непоследовательность стала её вторым именем, и она до горчащего на языке отчаяния хотела от неё избавиться.       Гермиона делает тяжёлый вдох, стараясь выбраться из капкана воспоминаний, думая о том, сколько подобных разбросано по её квартире. Ей стоит избавиться от каждого.       Ноги едва слушаются, когда она заставляет себя делать шаги в направлении гостиной. Всё в ней напрягается, сто́ит её зрачкам уловить платиновый затылок. У каждого человека есть свое биополе. То, что определяет его в пространстве. Вокруг Малфоя чувствуется ореол силы, и эта сила ощущается позвоночником. Всегда, когда она к нему приближается, тело пронизывает электричество. Своеобразное предупреждение. Дальше пути нет. Но тем сильнее хотелось приблизиться. Попробовать переступить черту, в надежде ощутить эту силу. Хоть немного побыть под защитой, если повезёт. На мгновение расслабиться. Жаль, что этот момент всегда был скоротечным, не оставляя за собой ничего, кроме ощущения выжженных от напряжения внутренностей. Когда она заходит в полутёмную комнату, он даже не оборачивается, продолжая небрежно сидеть в кресле, будто она не достойна хотя бы какого-то скупого приветствия.       — Никогда не привыкну к твоей маггловской привычке входить через дверь, — слышит Гермиона его хриплый голос, чувствуя, как всё в ней, каждая мышца, каждая нервная клетка, натягивается струной. Знал бы он, что эта привычка вернулась к ней из-за потребности быть готовой к его приходу. Возможности выиграть хоть немного времени перед встречей. Хорошо, что она скоро сможет от неё избавиться.       — Как давно ты здесь? — спрашивает небрежно, стараясь держать голос ровным, стягивая с шеи шерстяной шарф, надеясь, что ей удалось передать безразличие в голосе. Ей нужно держаться и не вестись на его уловки.       — Достаточно, чтобы это подействовало мне на нервы. У меня осталось немного времени. В девять званый ужин.       Конечно. Она всегда была перевалочным пунктом. Всего лишь остановкой. Он не звал её на званые ужины. Не водил в рестораны. Не приглашал на свидания. Тщательно игнорировал её существование, если в окружающем пространстве находился хотя бы ещё один человек, или цедил холодное «мисс Грейнджер», чтобы в следующую секунду отвернуться. Один раз они пересеклись на министерском балу, и она весь вечер мирилась с тем, что он на неё не смотрит. Так, будто она была пустым местом. Даже Малфой младший одаривал её осторожными взглядами, прилипающими к обнажённой коже, в отличие от своего отца, бросив ей во время вечера сотканное из ноток удивления «хорошо выглядишь», когда они столкнулись в коридоре. Гермиона ответила лаконичным «спасибо», тщательно изучая лицо Драко, отмечая такие же похожие на свинцовые тучи глаза, светлые пряди и острые, как бритва, скулы, всё равно убеждая себя в том, что, несмотря на схожесть, различия кричали так громко, что лопались барабанные перепонки. Она проплакала всю ночь, утопая в его равнодушии, проснувшись от настойчивого стука в окно. В принесённой филином записке было лишь одно предложение: «Надень сегодня вечером то красное платье, что было на тебе вчера, я хочу его с тебя снять». И как бы она ни клялась себе, что больше не пойдёт у него на поводу, шёлк мягко обнимал её тело уже с шести вечера, сползая вниз, когда он обжигал поцелуями спину, стягивая лямки платья с острых плеч.       — Мог бы сообщить о своём приходе, — бросает Гермиона, возвращая себя в реальность, стараясь на него не смотреть. Будто если посмотрит сейчас — опять сдастся. Снимает пальто, бросая его на диван, и направляется на кухню, чтобы налить воды. От волнения в горле пересохло так, будто её глотка превратилась в Сахару.       Кажется, он что-то отвечает, но звук разбивающейся о раковину воды душит брошенную фразу. Гермиона подносит стакан к губам. Делает глоток. Пропускает через лёгкие тяжёлый вдох.       — Гермиона, — слышит его голос, вздрагивая. Он редко называет её по имени, и это всегда действует как удар под дых. Действовало.       Она вцепляется пальцами в края столешницы, отсчитывая несколько секунд. Ей нужно отыскать в себе намёк на смелость. Она не может прятаться на кухне вечность.       Когда она возвращается в гостиную, сразу нанизывается на его острый взгляд. Он наконец-то на неё смотрит, наклонив голову к плечу, изучая, как энтомолог изучает очередную пойманную для коллекции бабочку. С запаянным в углях зрачков интересом. Чтобы после нанизать её на иглу, замуровать в стекле и забыть.       Она смотрит на него на протяжении минуты, тщательно поглаживая взглядом каждую черту, почему-то стараясь оставить её в памяти. Думает о слове «хочу», которое преследует её слишком долго. Она хочет его тёплую улыбку, которую он никогда ей не дарит. Хочет сесть к нему на колени и провести ладонями по линиям живота, а после повторить этот путь губами. Хочет проснуться утром от поцелуя, и почувствовать рядом с собой тепло его тела. Ей жаль, что этого не было и никогда не случится. Что холодная и острая реальность ранит каждой секундой, проходясь по воображению бритвой.       — Что ты задумала? — спрашивает он равнодушно, облокачиваясь спиной на спинку кресла, доставая из портсигара тонкую сигарету, вспоминая, как удивилась наличию маггловской привычки у кого-то настолько чистокровного. Он как будто уже прекрасно знает, что она хочет ему сказать, и задаёт этот вопрос для формальности. Читает её, как тщательно изученную книгу, и это задевает. То, насколько предсказуемой она ему казалась. Всегда хочется быть сотканной из неожиданностей, но она лишь потрёпанное пособие под названием «Гермиона Грейнджер», и он никогда не давал ей об этом забыть.       Наверное, связанная с этим осознанием злость помогает ей бросить сухую фразу почти недрогнувшим голосом.       — Я выхожу замуж.       Слова, за которые она цеплялась, как за спасательный круг, с момента, как услышала предложение Рона. Слова, которые должны вытянуть её из трясины. Наконец-то спасти.       Ничего не меняется в пространстве. Не происходит никакого взрыва. На его лице не пробегает ни единой эмоции. Секунды капают между ними одна за другой, сводясь к прогорклому молчанию. Он одаривает её самым обычным взглядом, который можно увидеть у прохожего на улице. Холодным, как изморозь на окне. Равнодушным и безразличным. Так, будто ничего не произошло.       Она стоит, замерев перед ним восковой фигурой, ненавидя себя за то, что обрезала волосы, помогающие скрыть часть лица и спрятать за ними хоть какие-то эмоции. Чувствует себя донельзя обнажённой. Открытой. Той самой распластанной бабочкой. И от этого хочется разреветься.       Он зажимает между зубами сигарету, прикуривая кончиком палочки, и делает глубокую затяжку.       — И? — совсем безразлично. — Это всё, что ты хотела мне сказать?       Что-то внутри неё подрывается от его безразличного тона, и она с силой прикусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы сдержать прерывистый всхлип. У неё была целая ночь для рыданий.       — Этого недостаточно?       — Я думал, что случилось действительно что-то важное, — он выделяет тоном это «важное», будто свадьба и факт наличия другого мужчины были менее значительными, чем идущий за окном дождь.       Он не спрашивает кто. Не спрашивает как долго. Почему. Не задаёт никаких вопросов.       Всё внутри неё сжимается до точки.       — Я хочу, чтобы ты ушёл, — выдыхает, пытаясь собрать всю выдержку, которая сочится сквозь пальцы, как песок.       Он протяжно хмыкает, делая ещё одну затяжку, роняя пепел в специально оставленную для него пепельницу. Она знает, что разобьёт после его ухода первым.       — Как скажешь, — и в его голосе нет смирения или подчинения её просьбе. Как будто он сам решил уйти. Он тушит сигарету и медленно, растягивая каждое движение, встаёт с дивана. — Тебе ведь прекрасно известно, что если я уйду сейчас, то больше не вернусь?       Холод, что она чувствует после этого вопроса, ложится на кожу изморозью. Наверное, она знает. В этом была суть её решения. Но последствия этого решения в первый раз обнажают перед ней свою четкость.       Он больше не вернётся. Это действительно конец.       И всё внутри неё замирает, когда она касается взглядом его острого профиля.       Готова ли она попрощаться? Готова ли продолжать это дальше? Разбиваться вдребезги после каждой встречи, чтобы склеивать себя вновь, замечая всё больше недостающих фрагментов, дожидаясь момента, когда от неё вовсе ничего не останется. Пока она окончательно не сотрётся, как нарисованный на асфальте рисунок, раз и навсегда.       Она слишком устала быть пустым местом.       И поэтому, находя в себе последние силы, кивает.       — Хорошо, — отвечает он, растягивая губы в ухмылке, и это был, наверное, первый раз, когда он идёт ей навстречу. Слышит её и то, что она говорит. Первый и последний.       Они не обмениваются прощаниями, последними объятьями, хоть какими-нибудь словами.       Он не называет её «котёнком». Не оставляет смазанный поцелуй у виска. Не говорит «спасибо за всё», будто связывающих их двух лет не было вовсе.       Она стоит, всё ещё замерев, не зная, куда себя деть, пока он уходит. Уходит почему-то через маггловскую дверь (потом она будет возвращаться мыслями к этому моменту, думая, что он таким образом давал ей время на передумать, тот самый последний шанс, не зная, сколько сил ей стоило не побежать за ним).       Ей хочется, чтобы он забрал всё. Неистраченный шанс. Сто семнадцать несказанных слов за одну минуту. Своё имя, прочно засевшее в её голове. Отвратительный рубец воспоминаний в её памяти.       Но он оставляет всё это вместе с мрачной картиной, продолжающей висеть в коридоре, которую не заставит снять даже прожигающий её подозрительным взглядом Рон.       Будто на гвозде висело не полотно, а её истекающее кровью сердце.       Пусть только попробует сказать, что она лишена чувства прекрасного.