Чувства

Трещина на потолке витиеватым кружевом расползалась на белоснежной шпаклёвке, мозоля глаза. Лунный свет мягко лился через окно, лаская веки и явно не способствуя благоприятному сну. Впрочем, тот совсем и не спешил кутать Льюиса в пряные объятия.

Их разделяла комната. Всего лишь комната, и если закрыть глаза, то можно даже представить размеренное дыхание брата. А представлять хотелось. Очень. Льюис волком выл, лишь бы пресекать рвущие душу греховные мысли, нежданными гостями проникающие в разум.

Сегодня Уильям был расслаблен. Альберт вслух читал газету, а Льюис натирал сервиз, и никто из команды не смел прервать семейную идиллию. Поэтому конечно, почему вместо того, чтобы осторожно промокнуть губы салфеткой, Уильям не мог просто слизать капельки чая на губах, пренебрегнув приличием? Почему бы ему не просто закинуть в рот кусочек сахара и медленно перекатывать его на языке, загоняя то за одну, то за другую щеку? Просто, так невероятно просто и мягко смеяться с комментариев Альберта, когда при остальной команде Уильям бы ограничился лишь сдержанной улыбкой.

А Льюис смотрел на него так, словно брат вытворял по истине похабные действа. Вот только в этих самых «действах» был замешан вовсе не брат, а несомненно похабный разум Льюиса.

Как же низко. Как же ничтожно низко. Собственный мозг сотворял такие фантазии, о которых его никто не просил, что Льюис едва ли не закипал, задыхаясь от огня, когда желудок совершал очередной головокружительный кульбит. Как истошно кусал опожаренные пальцы, но никогда не трогал себя. И это единственное, что держало его на плаву. Льюис бы точно сожрал себя, порочного, если бы допустил мысль о том, что до звона в ушах пошлые мысли имеют право излиться в прикосновения, а после бесстыже стереться салфеткой. Он не мог, не имел права вытворять такое. Даже если хотелось. Даже если очень хотелось.

Конечно, Льюис испытывал не только похоть и желание к собственному брату. Каждый раз при виде Уильяма в компании Холмса сердце болезненно сжималось, а внутри закипал гнев.

Льюису хотелось быть нежным рядом с Уильямом, хотелось, чтобы тот обращал внимание лишь на Льюиса. Хотелось касаться его волос, лица, шеи, когда, вообщем, на то и не было причины. Любовь в книгах была похожа на то, что испытывал Льюис, но сладко, слишком сладко для него. Он не мог представить чтобы Уильям вёл себя с ним так же, как и любовный интерес героини.

Наверное, всё шло из детства. Они были опорой, они были поддержкой друг для друга, пускай иногда Льюис и чувствовал себя обузой. Но Уильям всегда рьяно отрицал это. Ведь Льюис — его брат, он не может быть обузой.

Тогда, ещё тогда Льюис не мог представить, что сможет делить свою жизнь с кем-то ещё. Ведь это будет не Уильям, не человек, готовый отдать за него жизнь. Никто больше Уильяма никогда не сделает для него. Ведь Уильям подарил брату вторую жизнь.

Тихий скулёж. Льюис не выдерживает, подрываясь с постели. Подходит к окну, распахивая его, надеясь, что порыв ветра выбьет из него всю дурь. Вот только ветра нет. Льюис резкий, нервный, на грани истерии, совершенно отказывающийся принимать свои чувства и эмоции.

Когда на нём вдруг оказывается халат, а ноги сами ведут его к нужной двери, Льюис судорожно придумывает оправдание своим действиям. Кошмар. Да, точно… Ему приснился кошмар. Уильям не сможет выгнать его из собственной постели, если плечи Льюиса будут горько дрожать, а пальцы без перчаток — нервно сжимать ткань собственных штанов. Пускай им не десять, но Уильям не посмеет выгнать брата.

Стук в дверь настолько тихий, что даже если бы Уильям и не спал, то, возможно, и не услышал бы его. Льюис просто хотел убедиться, что у него самого осталась хотя бы капля приличия, чтобы вести существование так, как полагается в обществе. Чтобы хотя бы не врываться в комнату, а дождаться приглашения, которого он надеялся не получить.

Сердце сжимается так, словно его вот-вот вновь хватит рецидив. Никто не отвечает. Конечно, ему никто не ответит, и самое время развернуться и

вернуться в комнату, когда дверь сама распахивается, а на пороге стоит, словно ждёт, вполне собранный и совсем не сонный Уильям.

Тихий взвизг остаётся где-то в горле, а все мысли про несуществующий кошмар сметает волна запаха до боли родного одеколона, который ещё с утра держится на брате.

— Что-то случилось, Льюис?

Уильям вовсе не выглядит обеспокоенным, сокрушая Льюиса позорными догадками. Он знал, он всё знал. И он ждал. А у Льюиса словно ком в горле застрял. И где теперь его жалобное: «нии-сан, меня стали беспокоить кошмары, позволь мне немного побыть с тобой»? Нем, как рыба. А тело пробирает тремор, сводит мышцы и передёргивает руки, заставляя заламывать их за спиной в тщетной попытке успокоиться.

— Мне стало одиноко.

Скулящее, такое жалобное и просящее, словно Льюис жалкая шавка, готовая лизать руки хозяину лишь за то, что тот разрешил разделить с ним кровать. И Льюис готов. Готов выцеловывать и боготворить эти руки, готов пресмыкаться, опуститься на самое дно, лишь бы видеть этих лукавых чертей в глазах напротив.

— Мне тоже. Хочешь составить мне компанию?

А компанию составлять уже и не хочется. И лизать руки тоже, когда его мысли медленной змеёй приобретают материю. Льюис чувствует каждым позвонком — Уильям видит его насквозь, и если Льюис войдёт в клетку, то она захлопнется, заставит говорить лишь правду, выворачивая Льюиса, выдергивая из него по очереди самые строптивые мысли и желания. Самые искренние и порочные чувства.

Два шага вперёд, три шага влево, прямо до чужой кровати, и теперь тремор берёт не на шутку, и остановить нелепые дергания, рвущиеся из души, невозможно. Он здесь. Он здесь и он слышал, как шпингалет задвинулся, огородив их от всего мира.

Уильям начинает беспокоиться, наблюдая, какой эффект производит на брата. Ему совсем не льстит эта дрожь и глаза загнанного зверя. Вот только Льюис видит перед собой обольстителя, который намеренно ввёл его в ловушку. И он вовсе даже не хочет предположить, что Уильяма мучает бессонница и вполне реальные кошмары, и что ему всё же довелось услышать скромный стук, к огромному удивлению обнаружив за дверью совершенно потерянного и загнанного брата. Бедный, испуганный мальчик.

Уильям осторожно опускается на колени перед братом, и тот, кажется, совсем забывает, как дышать. Неверное решение. Уильям впервые не знает, что нужно сделать, как поступить. Осторожно касается колена Льюиса, и тот натягивается, словно струна. Тоже неверно.

— Льюис, послушай, я… Хочу помочь. Что мне сделать, чтобы ты чувствовал себя комфортно? Мне отойти?

Частое, отрицательное мотание головой, настолько сопротивляющиеся словам Уильяма, что Льюис даже жмурится, не желая слышать подобные слова. Нет, только не отходить, только не покидать его. Узкой ладонью Уильям накрывает колено, мягко поглаживая кожу сквозь ткань штанов. Медленно, он пытается решить очередную головоломку из чувств Льюиса, стараясь вытянуть из него крупицы правды. Потому что беспокоится. Потому что состояние Льюиса важнее собственных кошмаров и планов Преступного Лорда. Важнее собственной жизни.

— Ты хочешь мне что-то рассказать?

Снова мотает головой, но совсем неуверенно. Хочет, но не готов. Уже лучше, чем ничего. Пальцы медленно перемещаются с колена к голени, легко оглаживают выпирающую косточку, а после вновь поднимаются к колену и выше, растирая напряжённые мышцы, стараясь успокоить тремор в ногах.

— Ты переживаешь о чём-то? Льюис молчит, совершенно ничего не делая, лишь смотрит остекленевше, как тёплые руки медленно приводят его в чувства.

— О ком-то.?

Заторможенный кивок.

Уильям замолкает, принимаясь растирать другую ногу. Его мысли перебегают от одного человека к другому, откидывая их одного за другим, пока не остаётся лишь один вариант. И Уильям идёт на отважный шаг, решаясь проверить догадку.

— Обо мне?..

Молчание. Такое продолжительное, что Уильям постепенно начинает чувствовать его физически, пока Льюис не кивает. Его мысли занял Уильям, но почему? Зачем Льюису настолько сильно переживать за живого и здорового брата, который даже ещё не высказал своих планов по поводу вынужденной жертвы в лице себя?

И потом, в один миг, пазл складывается. Складывается так быстро и неожиданно, что самому становится дурно. Ноги Льюиса вновь напрягаются под окаменевшими ладонями. Нет, не может быть. Только Уильям мог так грешить, только он мог чувствовать такие мерзкие чувства к своему невинному, родному брату. Картина соединяется бесповоротно, объединяя в себе те взгляды, которые ловил Уильям, те чрезмерно заботливые, совсем не братские, но вполне естественные объятия, и то желание быть рядом с Уильямом, оберегать старшего братика. И всё же, Уильям хочет подтвердить свои мысли, надеясь, что это не так, что Уильям впервые в жизни ошибается.

— Ты чувствуешь что-то… Не совсем обычное? Не то, что чувствуют братья?

Уильям старается говорить тихо и мягко, хотя сам на пределе своих сил и чувств, готовый взорваться в любую секунду.

Кивает.

Льюис… Кивает.

Уильям хрипит. Прячет лицо в коленях брата злясь, очень злясь на то, что был так слеп. Боже, Боже, Льюис, зачем? Ну зачем?

— Прости…

Глаза раскрываются, пожалуй, слишком широко, а Уильям настолько резко поднимает голову, желая увидеть лицо брата, что пугает его, вынуждая дернуться.

— За что ты извиняешься, Льюис? Всё в порядке, это… Так бывает.

Уильям сглатывает. Берёт руки брата в свои, ощущая, насколько же они холодные. Понимает, что один он не вывезет проблему, и им придётся вместе что-то делать.

— Я тоже, Льюис. Я чувствую то же, что и ты.

Уильям не даёт отреагировать на свои слова в полной мере, подрываясь, желая сгрести удивлённый комок нервов в объятия. Слишком неожиданные действия даже для него, не то, что для Льюиса, но Уильям просто не может перестать обнимать его и покрывать лицо брата поцелуями. Слишком смущён и счастлив. Уильям никогда не задумывался над тем, что Льюис может испытывать ответные чувства. Но сейчас, когда руки брата сомкнулись на его шее, и Льюис ответно трётся носом о щеку Уильяма, жмурясь от удовольствия, он понимает, насколько же счастлив, черт возьми. И вдруг эти чувства стали такими правильными, такими единственными и надежными.

И всё же кажется, что Льюису принять их было сложнее. Он пыхтел и мягко надавливал на позвонки Уильяма, стараясь дать понять, что такие ласки его напрягают. Напрягают ровно до того момента, пока Уильям не замечает тяжёлое дыхание Льюиса, а его желание отстраниться возникает лишь из-за того, что он не хочет, чтобы Уильям увидел возникшую между ними проблему.

— Боже, Льюис… Извращенец, — Уильям хрипло смеётся, наблюдая за тем, как в полумраке лицо брата становится пунцовым. Уильям шутливо бодается, прежде чем сесть рядом, на край кровати, давая Льюису возможность прийти в себя и осознать произошедшее. Он точно не даст себя трогать, и Уильям не настаивает, соглашаясь просто переждать момент. Им не нужны были слова, чтобы понять друг друга.

— Я… Я правда…

— Не оправдывайся, Льюис. Я всё понимаю. Хочешь чай? Думаю, нам предстоит долгий разговор…