Богиня Смерти от чего же так хладна?

Богиней Смерти прозвана не зря Ведь доселе она всех погубляла. И бывши девицей тогда, что лик очей не видал Была она слепа тогда, как ни крути повиннной. Но красоты хоть отбавляй, Хоть ешь кастрюлей супа. Натура утончёна, душою темна, Что подойди поближе, умрёшь от темни глаз, От злых замыслов, что она Так бережно скрывала под бледной пеленой Слепых глазничек ока. Но серенады пел ей каждый, Завидь он девушку вдали. Но пели так, что уши только вяли От неумелых глупых рук, что песни излагали так, Как будто зарубали овц, и без постыдности кричали, На каждый двор об этом дийствие. Девица злилась, мёртвой хваткой Затягивая узел на платке Ведь ей дивилось, что она Так душит подлеца, что оскверняет Песен лад и мелодичность звука. Папаня её попрекал, за столь большой наплыв, Другие девки же с завитию смотрели, Как их красивы пареньки из кожи вон, Но не для них, так лезут престараясь. А девица молчала на презренья, На попреканья отводила слепый взор, Ведь тайны её главною не ведали никто. Что тихо, среди ночи, когда туман темней её очей Она краётся на поляну меж лесов, Где вьёт венки, услушав пенье птиц, Что на ели устроились в дупле. И заплетает косы другой диве, Что старше на годок её. Чьи пряди чёрны, как вороньий крыл, Но жаль девица не узнает цвета, Не увидит прекрасный солнца лик, Отраженный в лице напротив, дивы, С кем страстно обнимается в ночи, Чьи губы, словно спелых ягод плод, Она целует с совестью прощаясь, Кого в ночи доводит к апогею, От коего так сластно сводит тело, Чьей голос шепчет ей признания в любви. Но сладость жизни прячется стремимо, когда придя в очередной ночи в лесок, Ей на ухо шепнули: «Всё пропало. Пропала я, пропали мы. Ведь сватают меня к тому Володьке, Чьих денег почитает мой отец. Я не хочу, но, ведь, не в праве я на глас. Поручена мне роль тихой девицы, Чьи глазы разрезают кругозор, Влюбив в себя в мгновенье ока, Лишь стоит их поднять чуть выше земли. Но не могу я так! Пыталась я смириться, Но сердце всё же тянется к тебе. К тебе, к твоим речам заумным, К безднонности твоих туманных глаз, К власам, к рукам и ногам, Что я хочу так страстно целовать, Как губки ярко-алые твои на этой поляне затемной, Что лично наша. Но не гоже ведь, Хотеть девицу, ведь я тоже дива. Во мне должно теплиться всё не то. Должна любить я молодца исскусна, Чьё состоянье глас мне красить будет, А папеньке успехов продлевать.» Тут девица в отчаиньи пошатнулась, Опрев себя на крону дерева. Дыханье мигом спёрло горчью, А сердце треснуло по швам мельчайшим, От боли услышанного из, некогда любимых уст. Ведь не могло быть так, что за мгновенье ока, Она так быстро переменилась в любви. Что та поддержка, те слова порока, Уже не значили ей ничего извне. Кора за девициной спиной треснула, так Что хруст раздался знатный, Видимо, не сдержав непониманья. И спину содрала бы девица уже, Как дива за бока хватила, Прижав к себе в неколебимой хватке И зашептала тише, в само ухо: «Но, стой, я не хочу теряться Иль потерялась я уже во суматохе, Что создали папаня с Володьком. Я, правда, не хочу этой женитьбы, Но голоса мне не дадут никак. Позволь же мне в последний раз Искусить всех грехов, вооплати. Почувствовать тебя, Как слиться в танце, обреченной на горести, любви. Я так хочу побыть сейчас с тобою, Пожалуйста, не откажи в грехе». Её пальцы чертят посмертный крест На ихнем счастие и вочною любви, Что отобрали люди злые, Хоть сами и не знавшие, чего Они похитили навеки, и от чего отпретили её.