Чертов день
26 апреля 2022 г., 08:01
Примечания:
О, вау, я решила постараться и поработать с текстом, не выкладывая черновик, удивительно. Хотя все равно какая-то каша.
Также адекватного развития отношений тут не будет, потому что я не умею. Пожалуйста, не бейте за это безобразие
Чуя пытался пройти по оживлённой улице, удерживая корзину и проталкиваясь между людьми. Ужасно и раздражающе. Предмет в руках постоянно цеплялся за кого-то и каждый раз грозил потерять содержимое. Не получалось обтереть лицо платком от противного липкого пота и приходилось задыхаться, злиться и краснеть под натиском чужих тел на солнцепеке.
Рыночная улочка так переполнена, что дышать становилось трудно. Пройти к какому-нибудь прилавку невозможно и приходится плыть где-то в середине дороги. Накахара рычал от злости, чувствуя себя сдавленным и придавленным со всех сторон, а также жалея, что вообще поплелся на этот рынок. Он успел переругаться со многими такими же вспыльчивыми личностями как он, поэтому пребывал в отвратном настроении, выслушав в свою сторону множество неприятных оскорблений и кинув в ответ более грубые. Чуя воспитанный и приятный человек, но неудобная ситуация вынуждает на соответствующее поведение.
Лучше бы купил себе плохих продуктов, но сейчас зато не толкался бы, обливаясь потом. Мысль об отвратной еде заставила сперва скривиться, а потом вздохнуть с разочарованием и облегчением: мог бы уже сидеть дома.
Вдруг его корзинку резко дёргают, у него перехватывает дыхание от удивления, и Чуя поворачивает голову, останавливаясь, оскалившись и уже понимая, что произошло. Это не было чем-то необычным, но жутко выводило из себя. А зная пылкий характер Чуи, его это бесило до дрожи, и воров он терпеть не мог.
Лишь чумазые пятки какого-то оборванца сверкают, да пара подрумяненных яблок в грязных руках красуются. Чуя бы бросился вслед за воришкой, схватил бы, дал бы ему тяжелый подзатыльник и с остервенением обругал, изливая кипящий нрав души, но вот только бесполезно делать это через такой поток недовольных и шумных людей. Расталкивать народ ради какой-то пары яблок глупо, и только обрушило бы на рыжеволосого еще больше возмущения и презрения окружения.
Мальчика уже и след простыл — ему то проще бегать между чужих юбок и ног, при всем своем мастерстве оставаясь незамеченным. Проворный и гадкий мальчишка, которому синеглазый мысленно уже лично обрубал конечности за воровство.
Внешностью ребенок все же засветил: пепельно-черные волосы с длинными прядками спереди, светлеющие белым цветом к кончикам. Лица, к сожалению, не видел, но даже описания оборванной одежды и странных волос будет достаточно для стражи, чтобы найти и выловить рыночного беспризорника.
Хотя с такими-то рыцарями, которые только и могут, что распивать вино у главных ворот и спать в пьяном состоянии, да свистеть с хохотом вслед каждой гражданке и такое простое задание окажется не по силам.
Чуя раздражённо цыкает и хмурится, поднимая корзину на руки. Не хватало ещё, чтобы обворовали его скудную корзиночку яблок полностью.
— Сволочь, — не поскупился на ругательство для паренька. — Что за чертов день, — шипит Чуя, крайне негодуя.
Еще долго ему пришлось преодолевать длинную торговую улицу, которая, казалось, никогда не закончится. Накахара далее даже не пытался пробраться к торговцам и купить товары, так что его поход на городской рынок обесценивался. Чуе оставалось только злиться на самого себя и сетовать на зря потраченное время. Что он по итогам купил? Яблоки, которые уже уменьшились в своем количестве и знатно попортились! С таким горьким для себя трофеем, голубоглазый, видимо, и уйдет, раздосадованный и разозленный.
Его мучениям ещё предстоит продолжиться, но все-таки немного пустующий центр рынка дарит облегчение. Товары здесь дорогие, такие, какие может себе позволить аристократ или богатый гражданин. Поэтому все остальные слои общества сами собой отсеиваются, зная, что на предметы в лучших лавках города смотреть дорого, и делать им здесь нечего. Для рыжеволосого цены здесь тоже больновато кусались, поэтому покупка на этой территории — извините, но только по праздникам.
Чуя это что-то среднее — у него много денег, но для знати слишком мало. В общем, тот самый «богатый гражданин».
Плечи в кои-то веки спокойно расправляются, не сжимаясь и не горбясь от давления. С губ невольно сорвался облегченный выдох, а на лице появилась благодушная улыбка, которая говорила о том, что Накахара теперь не намерен убивать за лишний случайный тычок. Ветерок приятно ластился и остужал лицо.
Все сейчас исследуют торговые улочки и центр, служащий переходом на любой рыночный ряд, не так заполнен. Хотя народ скорее отпугивают лавки, носящие звания самых лучших и роскошных в городе.
Вдоль таких Накахара сейчас прогуливался, съедая купленное яблочко. Он шел с блаженством и удобством и мысль о том, что нужно возвращаться в душный поток, расстраивала его. Не хотелось снова быть в неприятном обществе людей, которые кроме себя никого не видят и не слышат, думая лишь о том, что бы такое урвать по низкой цене домой. Чуя их не осуждал, нет, просто настойчивость и наглость таких людей раздражала.
Красивые витрины с интересными и качественными товарами отличаются от деревянных прилавков, забитыми чуть ли не под навес всякими разного рода вещицами. Никакой сдержанности и манеры нет в уличной торговле, ведь мелкие ремесленники пытаются впихнуть любой товар и перекрикивают друг друга, разрывая глотки, ради привлечения покупателей. Чуя от таких как ошпаренный держится на расстоянии. Ему попросту противны шумные люди, которые с «честной» улыбкой пытаются продать какую-то дрянь. Громкие, говорливые, да еще и брехуны.
Совсем иное дело лавки и мастерские в центре. Совершенно другой уровень торговли. Каждый ремесленник ценит свой труд, обслуживает тебя с уважением, если у тебя, конечно, есть деньги. Но такие люди работают с высшими чинами общества и города, поэтому такое унижение, как торговля на улице под руганью им противна, также как и обычные горожане. Хотя, по сути, сами с такого большинство начинало. Правда их надменность и другие приобретенные недостатки покрывало великолепное мастерство.
От разглядывания дорогих побрякушек отвлекает замеченная краем глаза толпа. Чуя повернулся и удивился. Около одной из ювелирных мастерских была такая ужасная переполненность, столько криков и нетерпения, что сам невольно подошёл посмотреть, что же вызвало такой ажиотаж и дикость у богатых граждан. Несколько непривычно видеть такое возбужденное состояние аристократов, которые в любой ситуации старались оставаться холодными и равнодушными, показывая свое превосходство над обычными крестьянами.
Этим оказались дорогие украшения, завораживающие взор. Камни переливались и блестели в свете, играясь с лучами солнца. Каждая дама с остервенением хотела заполучить себе хотя бы камушек или, как минимум, внимание привлекательного ювелира. Им был высокий шатен с прекрасным смехом и тёмными пушистыми кудрями. Донельзя вежливый, статный и местами шутливый сам он произвёл впечатление на Чую. У него мягкие шоколадные глаза, а тонкие пальцы такие изящные и бледные, что они, несомненно, способны на создание красивых изделий.
Мастер не замечал его, обслуживая неугомонных дам. А Накахара просто стоял, любуясь красивой внешностью. Он даже не знал, что больше притягивает — драгоценные камни или взгляд ювелира, который сам был подобен самому яркому карему топазу.
И что-то его отвлекало. Голубые глаза невольно цеплялись за смутно знакомую тёмную макушку, которая маячила где-то поблизости от мастера ювелирных изделий. Лица мальчонки не видать за таким столпотворением, но Накахара отчего-то неосознанно насторожился.
Дамы почему-то стали считать его покупателем, и Чуя, отстояв очередь и даже не зная об этом, слепо идет за шатеном, который с хитрой ухмылкой поманил за собой, заводя в лавку. Накахара увидел жест и красивые глаза — и рыжеволосый ступил ногой в логово дракона, другим сказочным выражением голубоглазый не мог охарактеризовать это место. В глазах запестрели искрами тысячи ослепительных украшений, а также человек, которого запомнил только со спины. Чуя вмиг рассердился, видя воришку напрямую и уже не чувствуя на себе чар украшений, встряхнув головой, будто освобождаясь от помутнения.
Брюнет уставился своими серыми глазами в ответ. Сейчас он был одет в дорогую одежду и от воровского мальчонки не осталось даже намёка. В руках у него украденные вещи. Как же быстро мальчик переобулся! Пару часов назад воровал, а сейчас уже сидит в хорошей одежде и в самой дорогой ювелирной лавке города, будучи подмастерьем знаменитого ювелира.
— Это ты! — воскликнул Чуя, забывая обо всем. Его глаза загорелись яростью, а рыжие брови грозно нахмурились.
— Что-то случилось? — шатен смотрит сначала на рыжеволосого, а потом на своего подмастерье цепким взглядом с прищуром. Ювелир как-то не сильно доволен тем, что не понимает сути происходящего.
— Он украл мои яблоки, — Чуя встряхнул волосами и повернул голову к Осаму Дазаю, который слегка засмотрелся на перелив золота кудрей покупателя.
Будь синеглазый мальчиком скромным, то постыдился бы обвинять ученика известного человека в столь мелкой краже. Но Чуя такой, какой есть, стоя с гордо поднятой головой и свирепым видом. Смотрит так уверенно своими глубокими, как море, глазами, что им невозможно не восхититься. Поза его расслаблена, но в то же время выражает полную непоколебимость и правоту, а также злость.
— Вот эти? — спросил Дазай, кивая на фрукты в руках мальчишки.
— Да, эти, — Чуя приподнял корзину, давая карим глазам шатена увидеть точно такие же яблоки.
Ситуация странная, и Накахара не понимает, как глупо звучат его обвинения, которые можно с легкостью опровергнуть и сделать «лживыми». Чуя просто знает, что он прав, и эта уверенность дает ему твердую почву пол ногами.
Ювелир просто принял слова и не попытался их оспорить.
— Я прошу простить моего подмастерье. Акутагава ещё глупый мальчик и не знает, что воровать плохо, — Осаму, хоть и мило улыбнулся, когда посмотрел на своего воспитанника, то глаза его стали холодными и равнодушными, полные гневом и отвращением.
Мальчик стоял, поджав губы и смотря в ноги странным взглядом. Когда ледяные пальцы мастера грубо выдрали у него из рук яблоки, Рюноске задрожал так, будто его окатили холодной водой или ударили.
Дазай с теплым взглядом и добротой передаёт продукты рыжеволосому, а также из кармана дорогих брюк он вытаскивает приличный мешок, набитый монетками. Чуя боится представить, сколько там. Такие резкие перемены в настроении пугали, но голубоглазый все сводил на то, что все ремесленники со строгостью и жестокостью относятся к своим ученикам. Наверно, ему просто непривычно наблюдать за этим.
— Возьмите, — Осаму положил мешочек в корзину к яблокам, задерживая свою руку там чуть дольше, чем нужно.
Чуя засмущался и вытащил деньги, пытаясь впихнуть их обратно Дазаю. А он всё уворачивается и отнекивается. Но Накахара искренне не понимал, с чего его вдруг осыпают такими почестями. Он же вроде как оскорбил подмастерье великого ювелира. Это ведь кто узнает, что воспитанник такой известной личности яблоки ворует — засмеет и не посмотрит.
— Нет-нет, это ваше, — обворожительная улыбка заставила замереть, а потом покраснеть. — Вы не обратились к рыцарям, да ещё так любезно вели себя с моим непутевым подмастерье. Грех не отблагодарить вас.
Чуя неловко отвел глаза и прикусил язык, потому что, вообще-то, он собирался оповестить стражу о краже. Но не сказать же об этом, так, прямо? Поэтому Накахара предпринимает еще более ярую попытку вернуть деньги, которые своим трудом заработал другой человек. Дазай только стоит с улыбочкой, спрятав руки, и даже смог уговорить оставить мешочек. Опять старания голубоглазого пошли крахом, ведь деньги как были в корзине, так там и лежат, но это все Дазай, потому что уж слишком тонко он убеждает, манипулируя.
Акутагава, бледнее полотна, стоял рядом, сверля взглядом пол. Всё завидно и хочется хорошего отношения к себе, а они со своими любезностями забыли про паренька. Хотя Осаму и не горел особым желанием замечать его присутствие.
— Кстати, у меня есть для вас ещё кое-что! Прошу, подождите. Вы так прекрасны, что я хочу сделать вам подарок.
Непонятное тягучее смущение разливается и горит по щекам. Рука Чуи тянется к кудрям и как бы невзначай поправляет волосы, прикрывая пылающие щеки. Стало только еще хуже, когда он поймал взгляд игривых карих глаз, которые уж точно уловили алеющую кожу. Чуя нервно фыркнул и дернул головой.
Дазай, одарив его нежно приподнятыми уголками губ, развернулся и схватил за шкирку мальчика, грубо и с силой сжимая ткань в кулак, отчего та чуть ли не трещит и не рвётся. Осаму небрежно проталкивает мальчика в какую-то дверь, и Накахара верно слышит как упал Акутагава, и заходит следом, громко хлопая.
Чуя не слышал каких-либо звуков вообще. Это немного настораживало, ведь ювелирная лавка, которая до этого была забита, на данный момент пустовала и даже на улице не было желающих купить себе украшение. Странно. Из-за закрытой двери не раздалось и шороха, даже будто дыхания не было у людей, которые находились там. Абсолютно ничего. Очень неуютно Чуя почувствовал себя в образовавшейся тишине. Шум и говор людей от других торговых улочек не доходил сюда, и тревога со страхом поселились внутри. Казалось, что кроме него нет больше ни одного живого существа в городе.
От разглядывания бликов драгоценных камней отвлекает Дазай, снова появившийся со своей головокружительной улыбкой. Чуя уверен, что за таким харизматичным, милым и обольстительным высоким мужчиной увиваются толпы дам. Ему уже повезло увидеть подтверждение своим мыслям.
В руках у Осаму была коробочка, с которой он подходит к Чуе. В голубых глазах так и плещется любопытство и облегчение, потому что посреди всего затишья появился Дазай, заменяя своим голосом щебетание птиц, которые внезапно смолкли подстать всему.
— Это вам, — Дазай приоткрывает коробочку, но не даёт заглянуть туда рыжему. — Самому красивому мужчине, — смеётся шатен.
Чуя заливается краской еще более ярко, ибо предыдущий цвет смущения еще не сошел с его лица полностью. Простит ли ему церковь то, что Накахара робеет перед мужчиной, как девушка? Конечно нет, но Дазай такой красивый и милый, что Чуя с теплотой принимает комплименты, которыми его осыпают.
Его шеи вдруг касается прохладный металл, заставляя вздрогнуть, а на грудь ложится яркий небесный камень. Дазай возится с застежкой и то и дело поправляет рыжие кудри. Чуя чувствовал, что иногда шатен пропускает локоны сквозь пальцы, накручивает прядку или, что заставило Чую чуть ли не упасть от смущения и красноты лица, припадает губами к кудряшкам, вдыхая аромат. Дико неловко и странно. Накахара сглатывает, чувствуя холодные пальцы на своей шее и чужое дыхание у горячего ушка.
— Мне не по карману такое ожерелье. Слишком дорогое, — Чуя смотрит в зеркало, которое держит Осаму, стоя за его спиной. Он проводит рукой по камню. Накахара поднимает голову, оголяя шею и смотря уже не на само украшение, а на тёмный взгляд шатена, который пожирает каждый участок молочной кожи. Глаза стали напоминать сочную вишню или темно-бордовую вязкую кровь. Взгляд такой глубокий и томный, затягивающий, и Накахара не может не смотреть, завороженный.
Через зеркало Чуя видит, что рука Дазая лежит на его плече, оглаживая, а он даже не ощущал этого. Сам шатен выше Чуи, и рыжеволосый своей спиной ощущает чужую грудь, которая скрывает его. Над ним нависли, замерши в ожидании, а Чуя не может оторвать глаз от лица Осаму, слепо позволяя прижимать себя и открывая шею ещё больше, откинув голову на чужое плечо, когда лицо кареглазого приблизилось. Холодные губы касаются кожи шеи, и Накахара крупно вздрагивает. Поцелуи ведут дорожку к красному ушку, которое не остается без внимания губ шатена и одаривается мокрым поцелуем. Чуя довольно выдыхал, прижимаясь затылком к плечу высокого мужчины. Хладные губы переходят на щеку, а потом к виску, ведя носом по коже. Внезапно Дазай оказывается слишком близко к пухлым губам Чуи. Зеркало давно где-то в стороне, поэтому одной рукой он оплетает талию, резко притягивая и вжимая в себя со всей силы. И сладкий звук сорвался с губ Чуи, когда он почувствовал чужой орган, натягивающий ткань дорогих штанов и упирающийся в его мягкую кожу сзади. Он ощущал чужое тело и невольно воспроизвел более громкий стон, ведь Осаму двинулся, и член приятно притерся меж ягодиц. В сильных руках Чуя разнежился и расслабился, ведомый Дазаем. Холодные пальцы сильнее поворачивают голову синеглазого, и не успевает Накахара опомнится как его губы накрывают другие, сразу втягивая в глубокий и страстный поцелуй. Рыжеволосого держат крепко, и он не может отстраниться, хотя и не желал этого вовсе. Чуя сам еще больше прижимается к губам, оглаживая чужой язык в своем рту и переплетая их. Дазай как собака понапускал слюней, поэтому подбородок и раскрасневшиеся губы Чуи очерчивала их общая вязкая слюна. Накахара мычит, хочет разорвать поцелуй, но его губы снова ловят и засасывают обратно с возбужденным вздохом рыжеволосого. Язык скользит по зубам, вылизывает рот рыжего и прихватывает губами. Поцелуи все же выходит разорвать, и от их губ прошли ниточки слюны. Чуя смотрит мутным и неясным взглядом, заглядывая в карие потемневшие от похоти глаза, в которых сгустилось все возбуждение. Дазай снова склоняется и размашисто проводит по припухшим от поцелуев и покусываний губам языком, собирая всю слюну и сглатывая.
Чуя несмотря на свое разнеженное состояние все же замечает, поморщившись:
— Ты, как собака, обслюнявил меня, — скривился Накахара, понимая, что эта гадость и внутри него.
Осаму ничего не отвечает и снова двигает бедрами, создавая очередное трение, от которого Чуя мигом забывается, судорожно вздыхая. Все ощущалось так остро и даже через слои одежды приносило удовольствие. Накахара выгибается дугой, выпячивая свой зад, еще сильнее прижимаясь к вставшему члену. Над своим ухом синеглазый слышит чужой стон сквозь зубы. Накахара даже как-то воодушевился удовольствием партнера и тем не менее сам задыхался от близости между ними, потому что все свое пространство они заняли друг другом и своим дыханием.
Дазай, все еще пятная шею темными пятнами и легкими укусами, тянется к штанам голубоглазого. Рука ювелира с тонкими длинными пальцами пробирается под ткань, сразу кончиками пальцев касаясь головки члена. Своими губами Осаму ловит негромкий стон и оплетает ствол пальцами, наугад обводя венки. Брюнет двигает медленно, тягуче и томительно. Он просто хочет возбудить Чую еще больше и довести его до крайности. Игривые вождения пальцами по члену сменяются грубыми и резкими движениями. От самого основания и до головки. Накахара от такого лишь иногда постанывает, в основном отдавая предпочтения громким вдохам. Когда его бедра сами стали наращивать темп, вбиваясь в руку брюнета, он хотел уже кончить, но конечность вдруг оставила его член, и Накахара проскулил. Пальчики накручивали завитки волос около полового органа и больше не хотели возвращаться к красной и набухшей плоти. Вторая рука Дазая задирает рубашку и поглаживает живот, где у Чуи склубился весь комок возбуждения и желания, который тянет и разгорается с каждым касанием все сильнее.
Рука выпутывается из волосков и проходит по бедру, чуть сжимая и царапая короткими коготками, а потом переходит к ягодице. Она сминает ее, откровенно лапает и сжимает. Дазай хоть и не мог пометить тело своими губами, пытался все возместить синяками, чтобы на рыжеволосом были хоть какие-то метки, говорившие о принадлежности. Чуя, отвлекаемый ласками и поцелуями, совершенно не замечает пальца, который уже хочет войти внутрь его тела, но не решается. Осаму почему-то и вовсе оставляет без полюбившихся нежностей. Накахара видит его смятение и тянет чужой подбородок к себе, притираясь губами к чужим.
— Что случилось? — шепчет он в такие же припухшие, как и у него, губы. Чуя боится услышать, что тот не хочет спать с мужчиной, что все это было помутнением, и он обвинит Чую в мужеложстве. До этого рыжую голову даже мысли о поцелуях с мужчиной не посещали, ни говоря уже об общем ложе.
— Тебе будет больно, если я просто так войду, — услышать голос было приятно, и стая теплых мурашек прошли по спине.
— Может слюна сойдет? — Чуя вывернулся в объятиях и встал перед Осаму, прижимаясь своей грудью к дазаевской. Ладонь Накахара уместил на щеке ювелира. — У тебя ее вроде было много, — не упустил возможности съязвить, злючка.
— Не подойдет, — шатен от досады прикусил губу и провел носом по лбу партнера, вдыхая запах тела и зарываясь в рыжую кудрявую челку. — Были бы мы в более удачном месте, — печально вздыхает, а потом неестественно замолкает.
Чуя чувствует, как ноги подкашиваются и в глазах темнеет, а в голове появляется звон.
— Дазай, я, — хотел сказать Чуя: «Чувствую себя очень плохо» -, но провалился в безмятежное беспамятство гораздо раньше, обмякая в руках Дазая.
***
Чуя хмурится, пребывая в неясном полусне. Тело чувствует мягкое тепло — что-то совсем рядом греет. Под собой ощущается ткань, похожая на шелк, и синеглазый сжимает руку, сгребая предмет под пальцы и перебирая. Каждая мышца будто налита чем-то тяжелым. Они не болят, но не желают слушаться своего хозяина, оставляя того ленно вылеживаться на чем-то мягком. Кровать, наверно. Рыжие ресницы трепещут, личико чуть-чуть кривится, а руки тянутся вверх, и Накахара выгибает спину. Спящая красавица открыла глазки. Он действительно лежит на большой деревянной кровати, устланной темно-красными шелками. Рядом стоят свечи: на другой ближайшей мебели и по краям кровати, растаивая воском на дорогих тканях. И то, что смутило Чую больше всего, заставляя покрыться красными пятнами и свести стыдливо ноги. О, господи, он лежит в чем мать родила, да еще и не понятно где. Здесь красиво и пахнет приятно, розами, которые были рассыпаны по полу и уместили свои нежные лепестки на его коже. Все же пугал сам факт неизвестности. Но украшение, которое ему подарил ювелир, по-прежнему украшало его шею сияющим камнем. Дверь скрипит, и Чуя, нагой, сжался в комок. Не получалось даже найти краешек простыни, чтобы скрыть хотя бы свой орган, так что приходилось съеживаться. Этот человек, открывший дверь, тихо идет к кровати, совершенно неслышно. Накахара зажмурился и наклонил голову так, чтобы кудри прикрыли лицо. Хотелось понять намеривания неизвестного, и лучшим решением было притвориться спящим. Он чувствует, как прогибается постель под чужим весом. Значит сел на кровать около Чуи. Пару секунд спустя волос касается рука, перебирая локоны. Накахара стискивает зубы и хочет кинуться на этого идиота, рыча. Но знакомый до приятной дрожи голос останавливает: — Чуя? Это точно Осаму! Рыжеволосый тут же подскочил, распахивая глаза и действительно встречаясь лбом к лбу Дазая. Тот тихо ойкает от удара, но руки от кудрей не убирает. Чуя даже знать не хочет, насколько растерянно и потерянно он выглядит. Но Дазай сам спешит пояснить ситуацию. — Тебе было плохо, поэтому я принес тебя к себе домой. В лавке я навряд ли смог бы тебе помочь. Шатен объяснял что-то еще, но Накахара мыслями был в другом. Вспоминая, на какой ноте они закончили, Чуя хочет только ударить себя со всей силы, а еще покраснеть от стыда. Это же надо было на таком моменте в обморок упасть! Ну почему синеглазый не мог сделать этого позже? А теперь он как-то не знает, что и сказать. И неловко, и стыдно, и грустно, хоть расплачься сейчас. — Извини, — единственное, что получается прохрипеть. — Не волнуйся, — милая улыбка Дазая дарит облегчение и покой, а также стаканчик воды. Кареглазый передает посуду в чужие руки и дает сполна насладиться прохладной влагой. — Вот только… Почему я голый? — задает смущающий вопрос, и даже легкого румянца на щеках не появилось. Осаму совсем капельку расстроен этим. — А ты не хотел бы продолжения? — в привычной игривой манере стреляет глазками шатен и даже поигрывает бровями. Стакан ставится на пол, а кареглазый подхватывает Чую под талию и валит на кровать придавливая сверху. Чуя довольно промычал, и глаза его потеплели и загорелись. — Я был бы не против, — нога сгибается и закидывается на чужую спину, сдавливая бедром талию шатена. Аппетитную ножку мнет чужая руку, сминая мягкую кожу. На ней еще со вчерашнего дня все-таки остались синяки, потому что Дазай его хватал так, будто в последний раз. Сейчас он делает все аккуратно, с любовью, и это приносит больше удовольствия. Осаму склоняется ниже, и Чуя предвкушает последующий поцелуй. Влажный язык скользит в рот, раздвигая губы. Осаму с таким пристрастием выцеловывает и вылизывает, что от такого Накахара выдыхает легкие стоны. С громким чмоком они отстраняются, и Дазай переходит на обласканную им шею еще с прошлого раза. Она пестрила яркими метками, и кареглазый, подправив там пару штрихов, спускается к груди. Самое первое действие — усыпать все своими темными бутонами, оставив там, куда только по случайности попали губы. Осаму набирает в рот достаточно слюны, чтобы накрыть теплым и влажным ртом розовый сосок. Чуя вздрагивает и выстанывает дрожащее имя ювелира громко, лаская слух мужчины, который еще усерднее принялся водить языком вокруг бусинки соска. Рука рыжеволосого впутывается в чужие темные лохмы, за которые он пытался то притянуть ближе, вжимая нос себе в грудь, то пытаясь отстранить, оттягивая, когда Осаму больно прикусывал. Набухший сосок освобождается от горячего плена рта, оставаясь влажным. Но Дазай с таким же удовольствием принимается ласкать вторую часть груди. И в затуманенную голову Чуи снова лезут сравнения с слюнявой псиной. Почему-то Дазай находил в этом свое особое удовольствие, чуть ли не вылизывая его с головы до пят. Перед тем как опуститься на так и манившую его грудь, он тщательно изметил ключицы и веснушчатые плечи. На них ювелир залип дольше всего, обводя каждую веснушку и пытаясь их сосчитать, бормоча под нос. Чуя только улыбался и вздыхал от приятных ощущений, копаясь пальцами в темных кудрях партнера. Такой детский каприз, как счет веснушек на плечах, Накахара принял с растроганной улыбкой, готовый уступить ради этого Осаму и подождать, пока тому не надоест. Все остальное прошло как в душном и жарком тумане. Тело разогревалось под тонкими пальцами и каждое касание ощущалось острее другого — кожа будто горела и пылала. Чуя жмурился и прикрывал глаза от возбуждения, отдаваясь полностью и без остатка Дазаю. Осаму спускает с плеча его ногу, и сразу же пресекает возмущение Чуи по этому поводу, погружая чем-то смазанный палец в его нутро. Рыжеволосый откидывает голову на подушку, вскрикивая. Палец все продолжает проталкиваться внутрь, и шипеть от боли, кусая костяшки — все, что может голубоглазый, пытаясь унять неприятные ощущения. Шатен сцеловывает слезинки и поправляет рыжие кудри. — Потерпи, солнце, — нашептывают ему на ухо, и Чуя прижимается своей мокрой от слезы щекой к чужой. — Раздвинь ноги. Чуя послушно выполняет просьбу, разводя дрожащие конечности в стороны. Стопы скользят по шелковой простыне. Кареглазый в знак поощрения и признательности дарит легкий поцелуй в щечку. Он умело отвлекает Чую от того, что происходит внизу. Занятый глубоким проникновением в чужой рот, он не обращает много внимания на второй палец, который успел присоединиться к первому. Осаму мягко массирует внутренние стенки, подушечками пальцев изучая и пытаясь найти нужную точку. И она находится под умелыми пальцами. В этот момент Чуя уверен, что утонул в накативших чувствах, прошитый тонкой и острой нитью удовольствия через все тело. Пухлые губы открываются и комнату сотрясает самый громкий и чувственный стон. Внутри Дазая все мурчит от этого звука, и он как завороженный наблюдает за подрагивающими рыжими ресницами и алыми щеками. Чуя дышит сбивчиво и не может привести дыхание в норму, задыхаясь и захлебываясь слюной. Осаму не сдерживается и накрывает их снова, вылизывая рот рыжего с большим остервенением. Хлюпающий звук переполняет поцелуй из-за обилия слюны и за этим голубоглазый не замечает и третьего пальца, протискивающегося в его нутро. — М-м-м, — мычит на выдохе и отстраняется, выламывая брови домиком, скривившись. — Больно… — Чуя утыкается в подушку, пытаясь стерпеть всё нарастающий дискомфорт. — Тише, потерпи, малыш, — Дазай тоже зарывается в подушки к Чуе, чтобы успокаивающе сцеловать влагу слез с щек и заставить показать лицо. Он прекратил что-либо делать, замерши в одной позе и давая привыкнуть. Сейчас все его взолнованное внимание направлено на Чую, и Дазай готов закутать его в одеяло, сотканное из заботы и ласки, лишь бы тому стало легче. Влажные голубые глаза — это прекрасно. Осаму сцеловывает соленую влагу в который раз, оставляя привкус на своих губах и слизывая его, чтобы почувствовать вкус слез. — Ну, солнце, чего плачешь? — нежно-нежно нашептывает и целует мягко. Чуя плавится и нежится, растаивая в этом. Влюбленность в его теле ощущается жаром и головокружением, мыслями о том, какой Осаму чудесный. От этого в груди разливается тепло и влюблённость, растекаясь по всему телу лениво, как сладкий мед, сливаясь с кровью и всем естеством Чуи, грея его тело изнутри сладкими мыслями и чувствами. Это разрывает на части, но Накахара только выламывает поясницу, когда Дазай всеми пальцами давит и поглаживает бугорок внутри. То, что приносило боль, сейчас ощущается как что-то само собой разумеющееся, хоть и странное, непривычное. Пальцы внутри растягивают нутро до упора, и Накахара понимает, что там стало до безобразия много пустого места — одних столь маленьких, но длинных конечностей не хватает. У Дазая руки изящны, и Чуя истинно видит в нем ювелира. Осаму обращается с ним как с самым драгоценным камнем, своими руками придавая тому форму и блеск, делая ярче и преобразуя в украшения. Сейчас Чуя — это неотесанный алмаз, но после он уверен, что жизнь его заиграет ещё более яркими красками, а сам он станет другим. Счастливым и сияющим, как готовое прекрасное украшение. А будет оно предназначено одному Дазаю, чтобы скрашивать его взор. Осаму видит, что рыжеволосому стало легче, и тот сам насаживается на пальцы до самых костяшек шатена. Накахара рвано дышит и стонет, отдаваясь тому, как бы глубже пропихнуть в себя пальцы. Чуя хнычет и мечется, извивается, ведь ему так мало, а в погоне за удовольствием, глоток которого уже заставил сойти с ума, он не замечает Дазая, который пристально смотрит на него. Он впитывает все обескураженные эмоции голубоглазого, играясь пальцами внутри, слушая его стоны. Он целует Чую в лоб и нос, просто потому что не может удержаться от этого солнышка. А когда карий взгляд падает вниз, он уверен, что готов кончить от одного только вида того, как дырочка Чуи втягивает его пальцы. О, господь, его член дернулся и, кажется, стал твёрже. Дазай пытается вытащить пальцы, но внутри их сдавливют только сильнее, а Чуя снова насаживается, не позволяя. У Осаму взгляд потемнел, а через нос он дрожаще втянул воздух. Мужчина склоняется к алому ушку, заправляя кудрявую рыжую чёлку. — Малыш, — Чуя переводит свой мутный взгляд на него. Дазай неловко приподнимает уголки губ, направляя внимание рыжевласого вниз и пытаясь вытащить свою конечность. Чуя прикрыл глаза и зарделся пуще прежнего, но теперь Осаму спокойно изъял руку, всю заляпанную ароматным маслом, которое он использовал для облегчения растяжки Накахары. Шатен только обтер ее об простынь и в одно движение сорвал с себя штаны. Чуя, при виде чужого органа, был окутан нитью дрожи, закусив нижнюю губу. Дазай пристраивается между дрожащих ног, которые Накахара с удовольствием закидывает ему на плечи, отчего Осаму одобрительно промычал и провел по ляжке. Шатен задрал одну ножку выше и припал губами у части под коленкой, оставляя там свой засос. Продолжая это делать, он медленно входит в Чую. Накахара только от одной головки члена внутри стонет. Громко и протяжно. Он просто идеально растягивает и заполняет, а Осаму так медлит, будто дразнит. Поэтому рыжевласый сам насаживается резко и на всю длину, чувствуя как головка прошлась по его простате и уперлась куда-то дальше, а нутро туго растянуто и заполнено сверх меры. Просто прекрасные ощущения, от которых пальцы на ногах поджимаются и все тело дрожит в блаженстве. Но больше всего Чуе нравится Осаму. От вида того, как он закусил губу и закинул голову только для того, что не застонать из-за голубоглазого, который плотно обвалакивает и сжимает орган внутри себя. Горячие и влажные стенки сравнимы с шелком, когда Дазай делает первый толчок и верно скользит из-за масла, создавая хлюпающий звук, когда бедра шатена сталкиваются с ягодицами Чуи, а член вгоняется ещё глубже. И это действие сопроводила прекрасная медовая музыка, стекая с уст рыжеволосого. И это Осаму повторял снова и снова, лишь бы слышать свое имя чужим сбитым дыханием. Чуя приподнимает бёдра и сам насаживается навстречу, что заставляет член врезаться ещё глубже, и это сводит с ума обоих. Дазай оглаживает его ягодицы и бедра, собирая их дрожь. С этим на кончиках пальцев оседает вибрация, которую рыжевласый создаёт каждым своим стоном от того, с какой силой шатен входит в него. Осаму не устаёт сам своим голосом баловать Чую, когда продолжает двигать бёдрами в рваных и быстрых движениях, лишь бы встретиться с мягкими ягодицами, припорошенными розовым цветом, со шлепками и стонами. Чувствуя скорый пик своего удовольствия, Дазай выходит из тела голубоглазого полностью, оставляя лишь головку у самого края дырочки. Накахара недовольно скулит и смотрит на Осаму разгореченными глазами, выжигая на сердце клятву о принадлежности ему, Чуе. У Дазая этот орган трепещет так сильно, разбиваясь о грудь, как крылья бабочки. Осаму грузно опирается по обе стороны от головы Чуи, зарываясь в разбросанные по подушкам кудри. Он тяжело дышит, но склоняется к Накахаре, потираясь своим носом о чужой. Чуя вздергивает свой еле заметный веснушчатый кончик носа и проводит по щеке шатена, щекоча свой нос в чужой тёмной челке. Дазай улыбается и чмокает Чую куда-то под глаз, мягко сталкивая свой лоб с чужим. Он приподнимается и руками забирается под Чую, поддерживая того под поясницу. Его пальцы водят по спине узорами, очень нежно и трепетно. Дазай поддаётся вперёд, и Чуя от неожиданности вскрикнул, но растянутое колечко мышц мягко и плавно позволило войти шатену снова. Член кареглазого внутри дернулся, и он кончил прямо в Чую, с выдохом срывая со своих губ его имя. Рыжеволосый вцепился в его плечи и также как Осаму выплеснул своё семя себе на живот от ощущений чужой горячей спермы внутри, которая заполнила его полностью и пропитала всем Дазаем изнутри. Но Осаму касается его губ своим языком, ненавязчиво проникая в рот. Чуя не хочет, чтобы Осаму вытаскивал свой член из него, потому что так он ощущает его и эти прекрасные ощущения душат. Правда, кажется, будто Дазай пронзил всё его тело и головка ощущается где-то в горле, а не упирающейся глубоко и тесно. Дазай оглаживает своим языком чужой, переплетая их и между своими губами зажимает нижнюю губу синеглазого. Чуя улыбается в поцелуй и прижимается сильнее, своими руками оплетая его шею и закидывая ноги на спину, надавливая. Осаму от этого с негромким хлюпом входит чуть глубже. Шатен усмехается, чмокает напоследок в розовые и блестящие от слюны губы и отстраняется. — Я люблю те-бя-я, — соловьиным, но хриплым голосом пропел Дазай, любовно и кокетливо накручивая себе на палец чужую прядку волос. Его глаза искрятся карамельными искорками тепла. Отличие от камня на шее и его глаз в том, что взор Чуи сияет подобно кристально-синему небу в ясный день. Камень же — холодная пустышка. Вот почему одно не дополняет другого, но Дазай только счастлив видеть эту разницу. Накахара задорно хмыкает и сваливает шатена рядом на кровать. Он лениво, но чересчур довольно залезает на теплое тело, уместив голову на груди. Руки Чуя вытягивает с блаженным мычанием, потягиваясь, выпячивая невзначай свою нижнюю часть тела, из дырочки которой вязкая белесая жидкость вытекала наружу, обрамляя бедра. Дазай почувствовал свое семя на коже из-за того, что Накахара в удовольствии слишком сильно обтирается об него, чуть ли не урча. Осаму считает это милым и лестным для себя, но всё же подрывается поухаживать за своим чудом. Под руку опять попадается бедная простыня, и он наскоро вытирает внутреннююю часть бедер, которая оказалась больше всего заляпанной спермой. Чуя же как ни в чем не бывало не обращает на это даже крупицу своего внимания, потираясь о шею, щеку или ключицу. Как кот, выпрашивающий ласки. — Я тоже люблю тебя, — он шепчет куда-то в сторону, но слова ласковым духом оседают на коже Осаму. — Вот так сразу? — он тоже шепчет и сильнее стискивает талию рыжевласого в своих руках. Накахара хмыкнул. — А сам? Дазай покачал головой со своей дурацкой улыбочкой и завалился на кровать, подтягивая к себе и Чую. Тот сам пару минут поерзал, устраиваясь поудобнее. Самая мягкая и удобная подушка для головы синеглазого - это грудь Осаму. Но и шатен не может удержаться от того, чтобы не запустить свои пальчики в налитые золотом кудри. Из-под подушки шатен вытягивает плотное одяело, которым накрывает их обоих.***
Чёрный дым душит, забивается в лёгкие и заставляет глаза слезиться. Всюду жара и пламя, душераздирающие крики и полный хаос. Весь город потонул в адских языках огня, сжираемый без остатка. Дома сыпались пеплом, а люди горели заживо, отчего резкий запах крови и горящей плоти заставлял чувствовать тошноту от мерзкого запаха. Голова кружится из-за дыма, а глаза режет яркий огонь. Чуя хрипло дышит, сидя на улице перед своим пылающим домом. Он пытался встать и бежать, но куда? Весь город захлебывается криками и смертью, а над людскими душами нависла тьма, являя взору самых настоящих бесов. Ворота в тот мир открыты, и всюду эти твари, терзающие людей вместе с огнём. Накахара с ужасом смотрел на демонов: они были на крышах, на улицах рядом с людьми, поедая их души. Сидели, смеясь. Чуя лучше бы предпочёл смерть от огня, нежели от рук нечести. Самое главное чувство, которое захлестнуло его - это беспокойство о Дазае. Слезы стекают кристальными крупицами по щекам, срываясь с подбородка, а пальцы в отчаянии вцепляются в землю. Горло душат всхлипы и отчаяние, потому что совсем недавно его сердце обдало новым огнем, оно воспылало и потянулось к другому человеку. Чуя впервые так сильно полюбил. А теперь-то что? На дрожащих ногах он поднимается и бросается бежать в сторону от черта, который снизошел с крыши до него. — «Нет, нет, нет», — Чуя бежал лишь с одним словом, чувствуя неестественный холод позади себя и приближение демона. Голубоглазый вскрикивает, когда спотыкается о горящую балку и падает на камень, коим была выложена вся улица. Коленки разбились и через ткань штанов просочилась кровь. Это до жути больно и кожу будто расщипляют на мелкие кусочки. Но одежда сзади загорелась, перехватив огонь от балки. Чуя, со страхом наблюдая за приблиажающейся тёмной тенью, кою увивали небольшие рога и крылья за спиной, пытался затушить загоревшуюся штанину. Но пламя не причиняло боли, и это заставило Чую удивиться, расширив глаза, полные влаги, и нахмурив брови. Демон ближе, скрывая лицо капюшоном, и протягивает руку с когтями к его шее. Рыжеволосый зажмурился, готовясь к тому, что сейчас ему раздерут горло. Но рука нечисти аккуратно поддевает украшение на его шее, осматривая красивейший камень ожерелья. Эту вещь Чуя хотел бы отдать в последнюю очередь и даже не потому, что она дорогая. Конечность убирается, а чудовище хмыкает. — Знаете, господин Дазай меня высек и избил за ваши яблоки. Знакомый сухой голос заставляет вскинуть голову в неверии, видя очень знакомое лицо. — А-акутагава? — прошептал Чуя, заглядывая под капюшон. Рюноске хмыкнул и кивнул. — Пойдёмте, господин ждёт. — брюнет потянул рыжеволосого за руку и потащил в какую-то горящую подворотню, не сильно беспокоясь о том, что у Чуи болят ноги, и он их еле передвигает. Накахара пугался, когда на его кожу падали раскаленные и горящие осколки. Но они не жгли, не оставляли ожоги и даже не причиняли боли, оставляя молочную кожу нетронутой. Когда другие люди горели в этом пламене с истошным криком, Чую этот огонь мягко облизывал и грел, не думая вредить. — Подожди, — голубоглазый был очень растерян и ошеломлен, отчего его голос был мягким и напуганным. Ноги ужасно саднило, и Накахара хотел на секунду остановиться, чтобы отдохнуть и попробовать взять темп своего сопровождающего. — Нет, господин Дазай просил быть у церкви ровно в двенадцать, — Акутагава тонко намекал, что не хочет тратить время на вопросы, полностью отдаваясь задаче, которую ему дал наставник. Он и так оплошал с этими дрянными яблоками. — Ну, ты прости меня за тот случай, — Накахара был в шоке и просто не мог успокоиться от ужаса вокруг, который сопровождался дикими криками. Он просто сказал хоть что-то. Рюноске промолчал, продолжая тянуть за собой Чую. Накахара путался в ногах и сбивался, не поспевая, отчего его нежные ноги обзавелись новыми ссадинами. Они вышли на яркую площадь, которую освещал безудержный огонь. Здесь раньше была церковь, а сейчас лишь обугленные и воспламеневшие её остатки. Золотой крест главного храма сиял в свете горящего города ярче солнца. Головы церковнослужителей насажены на перевернутые кресты на потеху всей нечести, книги горели вместе с одеждами, и это дало понять всем, что никто не сможет бороться с демонами. Люди верно потеряли надежду, надеясь на спасение от церкви, которая поголовно пала и была высмеяна. А здесь находился виновник всего пришества, найдя себе место около креста покосившегося купола. Дазай сидел, вальяжно расстянувшись и закинув ногу на ногу. На его губах сладкая улыбка, а кровавые глаза отражают в себе весь хаос пламени, переплетаясь с бордовой кровью его очей. Длинные увитые черные рога и дьявольская клыкастая усмешка ему так идут, что у Чуи перехватывает дыхание, сердце заходится в бешеном ритме, удушая ещё сильнее, а взгляд приковывается к нему единственному. Всё его тело наливается лёгкостью от облегчения. Внутри Накахара трепещет, а слезы его вмиг опустошились, более не терзая сердце горечью. На широкой улице их довольно просто заметить, и Осаму сразу видит их двоих. При виде Чуи его взгляд томно сверкнул, а по губам прошёлся язык, обводя обворожительную ухмылку. За широкой спиной распахиваются чёрные крылья, и Дазай вспархивает в воздух. Голубые глаза неотрывно следят за ним, даже не ведая, сколько восхищения отражают, когда смотрят на царствующую над хаосом фигуру. Высший дьявол тут же оказывается рядом с ними, вырывает руку Чуи от пальцев Акутагавы и отталкивает своего ученика. Осаму вжимает в себя маленькое по сравнению с ним тельце, не перерывая зрительного контакта. Его когти водят по румяной и мягкой щеке, второй рукой оплетая и впиваясь в талию рыжеволосого. Дазай прижимается лбом к чуиному, а Накахара давно потерялся, утопая в глазах цвета вишни. Мир вокруг также ярок, но резко сузился до одного существа. — Я же говорил, что мы скоро встретимся, — уверенная ухмылка целует Чую в лоб, в нос, в уголок губ, в щёки и опускается к шее. При виде ожерелья, которое же он Накахаре и дал, Осаму удовлетворенно промычал. — Я рад, что ты его не снял, — когтистые пальцы пробираются под увитую цепочку, нежно оттягивая.— Иначе бы ты сгорел. Чуя вздрогнул и прижался к груди шатена, носом вжимаясь куда-то в чужую ключицу. Рыжие ресницы прикрывают глаза, и Накахара вслушивается в чужое дыхание, которое греет ему макушку. В чужих руках так спокойно и тепло, так приятно. Он будто тает и чувствует себя защищённым от всего. — Кхм, господин Дазай, — Акутагава всё же даёт знать о своём существовании, и Осаму этим недоволен, переводя теперь свирепый взгляд на воспитанника. — Ты справился. Уходи, — отрезал раздражённо Высший, а Рюноске не показал эмоций, взмахнув крыльями и незамедлительно удаляясь. Всё внимание дьявола снова на Чуе. Губы шатена утыкаются в рыжую макушку, а одним пальцем он накручивает переливающиеся локоны. — Я заберу тебя с собой, — размеренным тоном шепчет он и продолжает трогать Чую везде, ведь не может им насытиться.
Примечания:
Под конец всё слилось, потому что мне не хватает терпения. Ну и сюжет немного не очень- это ебля ради ебли, йоу
