Мотылёк и неукротимое пламя

      Человек приручил неукротимое с первого взгляда пламя ещё очень и очень давно; но пламя то было природное, горячее лишь физически, морально оно согревало теплом далеко не каждого. Укрощённый огонь завораживает, но он всё равно останется огнём, наивный человек всё равно обжигался о танцующие в ночи алые языки, ведь пламя никогда не станет нежным в полной мере.       А если они даже не удосужились приручить природное явление, то что уж говорить про танцующий костёр человеческой души, который часто берёт верх над физической оболочкой и заставляет её носителя делать непостижимые логике вещи? Огонь не всегда согревает, чаще обжигает и разрушает, ему невиданно созидание и спокойствие, он, подобно маленькому ребёнку, вечно пляшет и не сидит на месте, метая искорки в разные стороны. Может, этим человек и пламя схожи?..       Санзу всегда знал о существовании этого огня внутри себя не понаслышке. Из парня был отвратительный укротитель, так что пламя часто охватывало его с головой, а чувство нескончаемого адреналина лишь подкидывало дров, так что Харучиё сносило голову окончательно. Грабёж, убийства, увлечения наркотиками – в этом будто был виноват не сам юноша, а этот пламенный демон внутри, благодаря которому тот беловолосый мальчик сгорел заживо ещё давным-давно.       А каково же первое желание владеющего таким ярким внутренним пламенем? Поделиться им с другими, конечно же! Но опять же, проблема; не в каждой душе найдётся место для такого, не все будут готовы впустить в свой внутренний океан разрушающий всё вокруг, сжигающий каждую с трудом выращенную травинку, костёр.       И ему отказывали, много раз. Конечно, почти все после этого оставались покойниками, но вскоре подобное развлечение настолько наскучило, что Харучиё перестал пытаться, перестал искать, огонёк внутри начал медленно гаснуть. Но на всё воля случая, верно?       Появился он. Податливый, молчаливый, полностью сгоревший дотла, душа которого из яркого праздничного кострища превратилась в кучку угольков, да настолько скудных, что из них почти невозможно сделать что-то стоящее. Его звали Майки, и он, по мнению Санзу, был прекрасной жертвой для этих медленных, но таких завораживающих лукавое воображение, пламенных пыток. Блистающий при первой встрече, блондин превратился лишь в жалкое подобие прошлого себя, а такого будет так приятно зажигать обратно, верно?       И они танцевали в ярких языках пламени долго, даже слишком. Санзу, казавшийся «цепной псиной», полностью подчиняющимся своему Майки, на самом деле являлся ничем иным как паразитом, жалким созданием, желающим добрать в своё пламя нового материала для его расширения. Он был настолько искусен в мастерстве изощрённого кукловода, что даже сама марионетка не подозревала, что является таковой, чего уж говорить о других.       Сколько бы хрупкая белая бабочка не плясала вокруг горящей свечи, как бы ни был прекрасен этот изощрённый в хорошем смысле перфоманс, рано или поздно изящное создание опалит крылышки о пламя и падёт вниз, жалея о том, что не сделала выбор в сторону огороженной стеклом и такой приятно манящей лампады. Огонь охватит насекомое полностью, а, умирая, оно даже не будет жалеть о таком жалком завершении.       И, как Харучиё правильно думал, мало кому под силу его методы восстановления из пепла. Наркотики, криминал – всё это делало из Манджиро не более чем сумасшедшего, лишь утяжеляя груз на и без того уже хрупких, словно дорогой фарфор, плечах. Да и танец рано или поздно должен был дойти до завершения. Сначала, бесспорно, юношу охватила яркая эйфория вседозволенности, но она превратилась в тягостную скуку, когда такой режим жизни стал серой обыденностью. Некогда амбициозный юноша вновь потух, уже второй раз, но на этот раз никто не хотел ворошить скудный остаток угольков, чтобы выбить хоть что-то.       Санзу медленно надевает на хрупкую шею единственного оставшегося Сано грубую верёвку, завязанную удавкой, а после перекидывает второй конец через перекладину на каком-то заброшенном здании, в котором двое любили скрываться от чужих глаз. Розововолосый осторожно толкает парня влево, где остаётся буквально пару сантиметров до края.       – Пора бы бабочке последний раз взмахнуть крылышками, ты так не думаешь? – воркует Харучиё, доставая из кармана маленькую жестяную бутылку красного цвета и принимаясь проходиться её содержимым по камушкам вокруг своей жертвы, образуя своеобразное кольцо. – Я хочу увидеть твой последний танец, мой прекрасный белый мотылёк. Я побуду твоим единственным зрителем. – он расплывается в садистской улыбке и, сгибаясь до пола, кидает заранее подожжённую спичку прямо в вылитый заранее бензин, окутывая Манджиро огненным кольцом, с другой стороны которого лишь пропасть.       И представление начинается. Хрупкое тельце взмывает в воздух в надежде хоть как-то спастись то ни капли не дружелюбных языков такого родного ранее пламени. Хрупкую бледную кожу обжигает необузданная стихия, подогретая воспламеняющейся жидкостью, пламя разгорается всё сильнее и сильнее, подступая в адском танго к своему еле сдерживающему крики партнёру. И они начинают. Кружатся друг с другом, боясь ступить чуть в сторону, ведь обе стороны уже знали о том, кто из них победитель, а кто побеждённый.       Пламя попадает на волосы, впутывая жертву в огненную клетку и заставляя ту биться в уже предсмертном соло. Как бы ни старался, как бы ни пытался Майки убежать, его ошибки буквально остались отпечатками на хрупком тельце юноши. Неважно, какой высоты были прыжки и какой была усердность, вскоре непобедимый утратил своё прозвище, падая на раскалённую плитку безжизненным пластом.       В мертвенно тихом помещении послышались хлопки. Единственный лицезревший номер подал знак своего существования, выражая своё полное сумасшедшее очарование подобным танцем. Фигура в полосатом костюме подхватывает на руки бабочку с уже спалёнными до основания крыльями, унося подальше отсюда. Пожалуй, такой прекрасный победой нужно насладиться в полной мере, а изящное, хоть и искалеченное создание можно приколоть гвоздём к другим подобным ему, добавляя к коллекции ещё один, самый прекрасный трофей.