Всё хорошо, Ясухиро-сан

Харучие ненавидит больницы: его тошнит от запаха медицинского спирта, от искусственного холодного света линейных светодиодов, нервирующих Санзу своими миганиями. Харучие очень больно — и это даже вполовину не так муторно, как вопросы хирурга и специального социального работника по делам несовершеннолетних. «В каких отношениях вы с Ясухиро Муто? Он принуждает вас к чему-либо? А эти шрамы на лице?» Харучие зашили там, вставили катетер; воткнули иглу капельницы в руку, Санзу никогда никому не признается, но уколов он не любит намного сильнее чего-либо другого. Санзу в конце концов вытряхивается из больницы следующим вечером: выдергивает из себя катетер, в паху свербит от неаккуратных копошений, снимает капельницу. Переодевается медленно в свою одежду: низ живота и задница болят от любого мало-мальски резкого движения. У него почти получается улизнуть, притворившись посетителем: он даже шагает сто метров по приемнику обычной походкой, только ладони в кулаки сжаты, терпеть невозможно. Прямо за главными дверьми в больницу его не очень-то ласково дёргают за шиворот. — А Мучо не врал, — говорит знакомый голос, который вообще-то тоже отзывается воспоминаниями о стойком запахе медицинского спирта и светодиодных ламп. — Далеко собрался, Санзу? Харучие рычит про себя, ни вперёд ни дёрнуться, ни в драку полезть: Санзу даже глубоко вздохнуть несколько проблематично, а тут, ну, без драки убежать — убежать! — не получится. А Санзу бегать не готов. — Отпусти меня, Баджи. — Сорян, Мучо попросил за тобой проглядеть. Харучие знает, к чему это приведет: по свастонам расползутся слухи, что Санзу кто-то оттрахал компанией, слухи выйдут за пределы банды и каждая вторая шваль будет припоминать это Санзу. Не то чтобы Харучие не было всё равно: у него лицо вон какое, уродливое от шрамов, он из-за них запоминается многим хорошо, тоже повод для подъебок. Санзу ворчит недовольно, Баджи его по спине хлопает: — Кроме меня и Майки никто ничего не знает. Не переживай, я — могила. Майки в участок поехал, канючит, чтобы Мучо выпустили. — Ясухиро-сана ещё не выпустили? — Хару, если бы выпустили, тебя бы тут ловил он, а не я. Баджи очень решительно тянет Санзу обратно в больницу. Харучие ступает за ним осторожно, уже не так уверенно, как в приемнике, ноги держит шире, чем обычно. И Санзу позволяет себе ухватиться за плечо Кейске, спасибо Баджи, что он не несётся, как поезд, а проявляет толику заботы к другу детства. А вот за речи его «успокаивающие» Санзу ни разу не благодарен: — Мне тоже не нравятся больницы. Лежал тут три месяца, помнишь? После Кровавого Хэллуина. Сбежать хотел постоянно, но то Чифую, то Майки дежурил. И Дракен приходил. И Мицуя, и Эмма. А ты меня даже ни разу не навестил. — Ага. У Майки, Баджи и Санзу одна общая черта на троих: каждый из них по-своему упрям, по-своему эгоистичен и по-своему импульсивен. Баджи знает об этом, Баджи не обижается. Баджи просто включает режим няньки: своровал такой у своей матери, когда лежал в реанимации. — Санзу, если не будешь рыпаться, быстрее выпишут, быстрее вернёшься к своему Ясухиро-сану. — Да знаю я. — Тогда почему рыпаешься? — Потому что. Потому что если об этом теперь знают Майки и Баджи, то об этом рано или поздно могут узнать другие люди. Старший брат, например. Или младшая сестра. Или те уродцы, которые зажали Харучие в подворотне и трахнули, они ведь могут пролезть сюда: Санзу вовсе не параноик, просто… Просто помимо светодиодов и резких запахов, больница напоминает ещё о тяжелом чувстве небезопасности — тоже со времен детства Харучие.