сигареты

— И всё же жизнь прекрасна. — невольно с уст Чанбина сорвался невесёлый смешок, но он всё продолжил слушать. — Особенно, когда рядом есть любимые люди. — Чан выпил остатки пива и с улыбкой посмотрел на младшего, так же несводящий взгляд с собеседника. — Даже если это всего лишь один единственный человек и этим человеком являешься ты сам. — Звучит, как цитата из вк паблика. — между указательным и большим пальцами была сжата сигарета. Чанбин не умел красиво курить, он делал это так, как может. Главной целью было расслабиться хоть на минуту-две. Серый колючий дым выходил слегка с опозданием, парню нравилось, когда часть оседала на лёгких, впитываясь в них чёрным смолянистым веществом. Чанбин сам по ощущениям прогнил изнутри уже чем-то черным и окрасившим внутренности. Скоро пятна гнили начнут проявляться на коже, на руках или спине там. Они станут для него клеймом, напоминанием о том каким человеком он был и является до сих пор. Отвратительно как-то даже звучит. Мусорный бак по сравнению и то привлекательнее по содержимому, чем мешанина оставшаяся внутри вместо органов. — Даже в этих дешёвых фразах есть доля правды. — Чан вдруг выхватил сигарету из чужих пальцев, поднеся бездумно к губам. — Что ты- Чанбина прервал низкий сухой кашель, старающейся выдавить из непривыкшего организма отраву. Ему хотелось сказать хоть что-то, но старший вновь затянулся и вновь испугал пару тройку воробьёв своим болезненным кашлем. — Хватит. — голос звучал предательски беспомощно, совершенно не подзывая побыстрее вернуть взятое своему владельцу. — Тебе нельзя такое. — А тебе значит можно? — Кристофер перехватил чужую руку, что уже тянулась за никотиновой палочкой. Третью затяжку он постарался сделать более короткой и обдуманной, дабы не выплюнуть на влажную землю лёгкие из-за кашля и неприятных ощущений в них. Какая гадость, и как люди вообще могут пичкать себя таким по десятку раз на день? — Прекрати, пожалуйста. — Чанбин бы мог забить, махнуть рукой, сказать «делай, что хочешь» и взять новую сигарету, но он просто не мог так отнестись к нему. В груди зарождался липкий ком, цепляющийся надёжно за ребра и стекающий к желудку. Единственное, что крутилось сейчас в голове, было во что бы то ни стало уберечь последний свет в своей жизни от гниющего себя самого. — И тебе нельзя значит. — отпустив наконец кисть младшего, Чан затушил сигарету об асфальт и выкинул всё ещё большой бычок в пустую алюминиевую банку. Погода совсем не радовала. Стальные тучи над бетонным городом лишь добавляют тому монотонность, ветер гуляет вальяжно, размашистыми порывами сметая жёлто-коричневые сухие листья и бесполезные грязные пакеты. Похотливые ледяные руки проникают под одежду, окутывая тело мурашками. Чан дёргается слишком резко от холода, неестественно вытягиваясь вперёд, поджав колени ближе к груди. — Тебе холодно. — Чанбин констатирует очевидное, смотря боковым зрением на хёна. — Иди в комнату. — Всё хорошо. — на его лице привычно приподнятые уголки тонких губ. — Я лучше тебя подожду. — Ты не умеешь врать, упрямец чёртов. — закатив со вздохом глаза, Чанбин поднимается с нагретого места, стряхнув с джинс несколько кусочков грязи. — Идём. Путь до комнаты недолгий, всего-то один лестничный пролёт и десяток дверей до необходимой. Отопления всё ещё нет, так что никто сильно не раздевается. Куртки скидываются прямо у двери, пока вешалка, специально поставленная для них, осуждающе молча стоит рядом. Чан автоматически уже направляется к электрическому чайнику, проверяет коротко уровень воды и щёлкает маленьким рычажоком. На столе всё ещё стоят две стеклянные кружки с использованными в прошлый раз чайными пакетиками. На белом дне распустились светло-коричневые круги, налаживающиеся друг на друга и создавая странные узоры. Студенческая жизнь не позволяет так беспечно пользоваться тканевыми мешочками, один такой подходит как минимум через три заварки, а некоторым удаётся доставать из них вкус и после седьмого применения. Правда там уже скорее не чай, ни на вкус, ни на цвет, а вода оттенка мочи, зато практично и экономично. Чанбин развалился на стуле, боковым зрением смотря на старшего, что активно утеплялся при помощи одного из десятка черных худи со стилизованными рисунками. Тот буквально утопал в нём, закатывая рукава примерно до локтя. Кучерявые каштановые волосы превратились в самый настоящий бардак, который ни одна расчёска не исправит. Чан был милым в такой уютной обстановке и ничего от того упрямого и самоуверенного Кристофера в этих стенах не оставалось. — Хён, — Чанбин разговаривал в пол голоса, не желая портить приятную атмосферу слишком громкими звуками. Старшекурсник, не глядя, кивнул, сконцентрировавшись на разливание по чашкам кипятка. — а у тебя есть любимые люди? — Конечно, — ответ не заставил себя ждать ни секунды, а обжигающий чай в стаканах оказался на деревянной поверхности письменного стола. — Например, — ты. — Почему? — выдержав неуверенную паузу, младший наконец задал вопрос, хотя скорее выдавил его на вздохе. — А? — заняв рядом стоящий стул, Бан, наконец-то, взглянул на немного поникшего и не понимающего студента. — Почему ты меня любишь? — А я не должен что ли? — Чан изогнул бровь, делая в нетерпение крошечный глоток, моментально высунув язык из-за слишком обжигающей температуры. — Ну, любят же за что-то, душу там или внешность на крайний случай, а я ничего такого не сделал и слишком обычный. Чан кивнул на слова младшего, видимо анализируя полученную информацию и формулируя идеально точный и правильный ответ. — Если бы ты увидел себя моими глазами, то у тебя бы не оставались такие глупые вопросы. — в карих глазах напротив всё ещё плещется непонимание и он продолжает. — Факт того, что кто-то смог подобраться ко мне настолько близко и до сих пор продолжает обо мне заботиться, приняв все мои недостатки, уже является весомой причиной любить кого-то. Ты смог помочь мне принять и полюбить даже то, что я считал плохим и неприемлемым в себе. Ты дорог для меня, Чанбинни. Молчание как-то само собой наступает между ними, но оно не неловкое. Просто Чан поделился частичкой своей души, а Чанбин всё ещё старается её полностью принять. Для младшего всё не складывалось в единую картину, в его понимание в ней было одно слишком яркое пятно, не вписывающееся в общее настроение. С самого детства для него было сродни саму собой разумеющемуся, что его не могут любить просто за его характер и то каким он является. В себе он видел только одно — «недостаточно». Недостаточно умный, недостаточно красивый, недостаточно работает, недостаточно помогает, недостаточно, недостаточно, недостаточно. Над каждым хорошим, по чужим словам, аспектом висела красная табличка «НЕДОСТАТОЧНО» огромными буквами. Учёба, работа, учёба, работа и так до бесконечности. Его повседневная рутина состояла лишь из этих двух важных сфер, оставшиеся считались бесполезным проёбыванием времени. С появлением Чана в жизни что-то раскололось. Ему начали вдалбливать в голову комплименты, слова «ты молодец», «ты должен отдыхать», «это нормально ошибаться» и похожие. Когда старший первый раз буквально заставил его поспать на два часа больше, то Со не мог ещё долго смириться с теми потерянными сто двадцатью минутами, из-за чего он лёг на два часа позже тем днём. Но с каждым разом попытки Чана оставляли свои крохотные плоды и Чанбин наконец научился поощрять себя заслуженным отдыхом хоть раз в неделю. Старший даже пытался по максимуму раскрасить выходной соседа чем-то весёлым и проявлял заботу во всех известных способах. Возможно, это и стало причиной того почему Со в него влюбился. — Чанбин, — Бан вдруг нарушил очередное погружение младшего на дно тяжёлых размышлений, мягко сжав чужое бедро. — будь проще. Не всегда нужны обоснованные причины любить кого-то. — Мне непривычно просто. — рука автоматически накрыла чужую ладонь, очерчивая костяшки и сухожилия в привычной манере. — Меня всегда учили тому, что ты должен быть достойным любви. — Я понимаю. Мне очень жаль, что тебе внедрили такую глупость. Но я честен перед тобой сейчас и уже отдал тебе своё сердце, ты можешь его сломать или сохранить, выбор за тобой и я приму любое твоё решение. Потому что если ты любишь, то сделаешь всё возможное, чтобы этот человек был счастлив. Даже если и не с тобой. — Заткнись, — Чанбин резко разворачивается к Чану лицом, хватая того за щёки и, притянув ближе к себе, практически проговаривает в самые губы. — не говори так словно я готов тебя отпустить. Его сухие холодные губы, так и не притронувшись к остывшему чаю, накрывают чужие влажные и болезненно горячие. Поцелуй мягкий, совсем ни на что не напирающий и претендующий, но полный заботы. Чувства хлещут через край, цепляются крепко в горле и в итоге вдох получается дребезжащим, словно от острой боли где-то в сердце. Чан успокаивает одним своим присутствием, когда стресс накатывает, накрывая с головой, его прикосновения каким-то чудом вечно согревающих тёплых ладоней помогают заземлиться и не сойти с ума в собственном лабиринте в голове. Его объятия самые надёжные, в них не страшна ни сессия, ни буря проблем, которая с каждым разом будто растёт вдвое, а то и больше. Его словам веришь сильнее другим и, когда он говорит такое знакомое «всё будет хорошо, ты справишься», то ты приобретаешь самую настоящую надежду на лучший исход. Чан чувствует противный привкус никотина, конкурирующий с недавним глотком чая с тремя ложками сахара, но не отстраняется, потому что это уже ставшие родными губы. Потому что именно им он хочет дарить самые любящие поцелуи. Потому что именно с Чанбином он хочет разделить всё имеющиеся в нём тепло, сохранившееся даже сквозь призму тяжёлых времён. Чанбин может и кажется сильным и даже устрашающим в неком смысле для других, но на самом деле внутри него всё ещё дрожащий от недостатка детского тепла и заботы ребёнок, желающий оттянуть прощание с давно ушедшими беззаботными днями. Он вырос, он стал выносливее, умнее, лучше, таким каким его мечтали увидеть родители, внушив идею «идеального» сына в ещё неокрепший на тот хрупкий период разум детсадовца. Но это всё не сделало его по-настоящему счастливым. Его счастье не в оценках, достижениях и похвалах, а в этой комнатушке, в этом родном тепле любимого человека и друзьях, что прошли с ним так много всего. Хоть звёзды той ночью не горели, никто из них это не заметил, потому что оба сконцентрировались на самом главном — на друг друге, и так до самого рассвета, первой пары и конца девятой жизни.