Одержимость

      Голубые глаза, как омут, затягивающий с головой, как бездна, в которую невольно падаешь раз за разом. Его голубые глаза, словно океан, такой же величественный, не подпускающий близко. Он прячет в себе так много всего, что голова кругом идёт и хочется узнать, наконец, какие тайны скрываются за стеной холода и безразличия, которые, точно острым клинком вонзаются куда-то меж лопаток, оставляя глубокие незаживающие раны.       Антон считает себя мазохистом, ведь человек в здравом уме никогда бы не решился причинять себе столько боли. Но он за много лет к этому чувству острому привык, сроднился с ним и теперь испытывал какое-то жуткое удовольствие от того, что заставляет его раз за разом задыхаться и, обжигаясь о холодное пламя, умирать, воскресая вновь, спустя недолгий промежуток времени, осознавая свою никчёмность и бессилие.       Он просто смирился со своими чувствами, переполняющими его, захлёстывающими, дал им волю, перестал удивляться своим желаниям. Своему главному желанию.       Арсений Попов — его голубоглазая одержимость. Его личный сорт героина, который будоражит кровь, и слезать с него Антон не собирается. Не взаимно? Плевать. Антон и не рассчитывал никогда, поэтому и не говорил с Арсом ни разу. Не за чем Арсению знать, а Антон уже пристрастился к данному виду боли — не взаимности.       Ему не привыкать думать практически каждую минуту о чужих руках, с выступающими венами, чуть дрожащих пальцах и всегда тёплых ладонях, которые порой накрывали его ледяные руки с потрескавшейся от морозов коже. Неприятно, наверное.       Антону не в новинку откровенно залипать на арсовы в меру подкаченные длинные ноги в узких джинсах и острые колени, которые хочется покрывать поцелуями, и соблазнительно обтянутые тканью щиколотки.       Его бёдра. Антон каждый чёртов раз прячет руки за спину, еле сдерживаясь, чтобы не начать гладить, трогать. Ему хочется, так безумно хочется касаться бледной кожи, ласкать рельефные бёдра, но он позволяет себе только смотреть жадно, словно оголодавший зверь. Слюна заполняет рот, и Антон каждый раз шумно сглатывает, привлекая нередко излишнее внимание, когда Арсений поворачивается спиной, чуть оттопыривая аппетитную задницу. Антон смотрит, облизывая губы, мечтая до боли в пальцах сжать упругие ягодицы, но вместо этого лишь поправляет судорожно кольца, браслеты и его каждый раз ловят с поличным.       Когда это случается, Антон знает, что его ждёт маленькая месть, за то, что он так откровенно пялится. Иногда на лице Арсения появляется самодовольная ухмылка, презрительный и наглый взгляд голубых глаз. Антон знает все его дальнейшие действия. Сейчас он поправит причёску, запустив пальцы в тёмные пряди и немного тряхнёт головой. После добьёт окончательно, играя на оголённых нервах обоих, кончиком языка по губам медленно проведёт, в глаза посмотрит так, как умеет только он, заставив Антона покрыться крупными мурашками.       Чуть реже Арс позволяет Антону большее, позволяет смотреть ещё, играясь, как с котёнком и с азартом наблюдая за реакцией. Перемещается по помещению неспешно, плавно покачивая бёдрами. И Антон молится всем известным ему богам, лишь бы Попов перестал это делать, лишь бы остановился. Такие движения слишком волнуют воображение. Слишком ярко отражаются картинками в его голове.       Антону, конечно, не впервой с приоткрытым ртом восхищённо смотреть на мощную спину с мускулистыми плечами. Антон знает, как она выглядит до самых мельчайших подробностей. Знает, что у Арса широкие лопатки и глубокая линия позвоночника, которая изгибается со всей плавностью во время движения. Знает, что при всей мощности спина Арсения гибкая, и сам он весь такой пластичный, словно глина, мягкая и податливая рукам. Антон мечтает, чтобы и Арсений подобно глине в его руках плавился, поддавался и обмякал, чтобы хоть раз был нежным, жаждущим. Чтобы льнул, тянулся к Антону, хотя бы раз.       Но с Арсением всё по-другому. Он холодный, безразличный ко всему, ко всем взглядам зелёных глаз, что смотрят уже далеко не со слепым обожанием. Конечно, Арсений давно всё понял. Конечно, Арсению было откровенно всё равно на щенячьи взгляды со стороны его коллеги.       Арсений игрался с ним, ему нравилось внимание этого юнца, и Попов забавы ради позволял Антону смотреть, не отталкивал его, но и близко не подпускал, лишь наблюдая, когда же надоест этой двухметровой шпале добиваться внимания. Но Антон всё не унимался, так откровенно заёбывая.       Никаких действий с его стороны не было, совсем никаких, зато взглядов было слишком. Арсений начал замечать плохо скрываемый интерес к своей персоне практически сразу и не потому, что дохуя в людях разбирается. Только слепой не заметил бы с какой осторожностью и детским восторгом Антон смотрел, не отрываясь практически. Затем взгляды его превратились во что-то иное, что-то большее. Всё так же опасливо, но уже с меньшей предосторожностью Антон изучал чужое тело вдоль и поперёк, запоминая каждую чёрточку, каждое движение.       Арсения крыло. Он в своей жизни смущения не испытывал практически никогда, но Антон всё перевернул с ног на голову, сбивая с толку, и Арсения каждый раз в жар бросало от того, как на него смотрят. Как не смотрел никто и никогда.       Антон реагировал на всё, вообще на всё, чтобы Арсений не сделал. Он смеялся громче всех, смотрел открыто настолько, что Попов чувствовал себя так, будто стоял без одежды в людном месте. Ещё это антоново «Арс» с таким желанием и недосказанностью, с убивающей нежностью и детской искренностью, словно одно слово могло вместить в себя всё, что было внутри самого Антона.       Арсений сдался. Он больше не играл с Шастом, не дразнил, но не мог допустить того, чтобы что-то чувствовать. Он должен быть ледяной статуей, каменной глыбой. Он не должен ничего чувствовать, тем более к Антону. Тот казался Арсению ещё совсем ребёнком в свои тридцать, потому что ни один взрослый не выражал свои эмоции так ярко, так свободно. И Арсения он не любил, не мог он его любить. Только тело — вот истинная цель Шастуна, Попов был уверен. Он совсем бы не удивился такому раскладу событий. Многие его хотели, желали яро и страстно, но говорили об этом практически сразу, а после оставляли, не добиваясь взаимности своих желаний.       Только с Антоном что-то не так — смотрит, но не подходит, не просит ни о чём, но глазами буквально раздевает при любом удобном случае, а иногда смотрит как-то совсем странно, словно и правда любит.       Не может быть. Арсения невозможно полюбить. Он неприятный, эгоистичный, самовлюблённый выскочка с синдромом Бога. Таких как он не должны любить, такие как он недостойны чьих-то чувств. И Антон скоро должен был оставить Арсения, не получая отдачи. Влюблённость эта глупая антонова слепа, и тот точно забьёт на Попова. Арсений уверен.

***

— Стоять, — голос позади заставляет вздрогнуть.       Арсений так откровенно заебался с этим Шастуном, который своими глазами-сердечками чуть ли не прожигал дыру в нём день за днём. Со своим щенячьим взглядом, со своей лучезарной улыбкой он просто не оставил им выбора.       Антон дёргается и останавливается резко, прикрывая глаза. Длинный коридор предоставляет возможность сбежать, дабы не оставаться с Арсом наедине. Сердце стучит как-то быстро слишком и сильно так, что Антон на несколько секунд перестаёт слышать что-либо, кроме этого стука. Тёплая ладонь ложится на плечо, сжимая его моментально, в нос ударяет запах знакомый до мелочей. Запах Арсения. — Шаст, я очень устал, — тихий шёпот в самую шею заставляет поёжиться. — Почему ты так одержим мной?       Антон не может и слова сказать, его словно парализовало на несколько коротких мгновений от этого хрипловатого шёпота. Он молчит, он не хочет ничего говорить, лучше умереть прямо здесь, потому что случилось то, чего он боялся больше всего. Его рассекретили, и теперь Арсений его возненавидит. Скорее всего нужно что-то сказать, но Антону уже не оправдаться. — М-м? — Арсений шумно вдыхает аромат чужого шампуня, почти химозного, и влажно целует в шею, пуская по спине Антона стайку мурашек. — Я хочу знать, Шаст.       Лёгкие будто бы сдавливает, и сделать нормальный вдох возможным не представляется. Антон сжимает ткань собственных штанов, надеясь, что это останется незамеченным, но Арс замечает. Он накрывает своими ладонями антоновы руки сжатые в кулак, пальцами мягко оглаживает, отчего Антон дёргается пару раз.       От коротких поцелуев в шею у Антона кружится голова, и все до единой мысли ускользают от него быстро и стремительно. Он не знает, что сказать, что сделать. — Арс, пожалуйста, — жалобный несдержанный стон заставляет отстраниться на секунду.       Арсений не понимает просьбы, остановиться или продолжать? Пальцами он уже неосознанно скользит выше к талии, оглаживая её сквозь ткань футболки, а после и вовсе забирается под неё, чувствуя приятное покалывание на кончиках от ощущения мягкой кожи. — Блять, — Антон голову запрокидывает, укладывает её на арсовом плече, губу закусывает, и Арсения словно током прошибает.       Он тут же отстраняется, заставляя Шастуна на миг потерять координацию. Взгляд у него расфокусированный и шальной, а в глазах просьба, которую он не озвучит — скажи, что ты тоже чувствуешь это.       Арсений чувствует, может даже слишком остро. Он Антона, на миг растерявшегося, разворачивает к себе лицом и толкает к стене, заставляя того сдавленно прохрипеть от удара. Тот сам Попова к себе притягивает ближе сразу, но большего не делает, выжидает. То ли спугнуть боится, то ли играется, словно в отместку за все игры Арсения.       Арсений целует сам. Пусть он проиграет, пусть его гордость будет растоптана им же самим, но противостоять он больше не в силах. Целует глубоко и трепетно, с нескрываемым желанием быть ближе. Антон словно мысли его читает, льнёт к рукам, подаваясь навстречу ласкам, а Арсений гладит того везде, куда только сможет дотянуться.       Антон желания свои исполняет, сжимая задницу Арсения сильно-сильно, отчего тот шипит в поцелуй, но не отстраняется. Антон гладит бёдра, жмётся всем телом и не знает, как оказаться ещё ближе, но Попов отстраняется от него. — Прости, — всё, что Антон произносит, и у Арсения перехватывает дыхание.       За что он извиняется?       Антон вырывается, желая сейчас уйти, чтобы не слышать вслед проклятия, не видеть презрительного взгляда голубых глаз. Арсений не может его любить, он просто играется. Шаст знает, он правда не рассчитывает, но внутри всё переворачивается. — Я правда одержим тобой, каждым твоим движением, твоим запахом, смехом, улыбкой. Всем тобой. Я хочу тебя всего и с каждым днём сильнее.       Арсений выдыхает. Неужели он был прав? Только тело? — Но больше этого я хочу стать для тебя другом. Я хочу знать тебя, понимать. Хочу знать какой ты. И если бы ты позволил тебя оберегать и поддерживать, позволил быть рядом…       Антон тянется к дверной ручке, чтобы попасть в собственную гримерку, закрыться ото всех, жаль только не от самого себя. Но он сделал то, что хотел сделать так давно. Он сказал ему, и теперь всё должно закончиться.       Антон ударяется о дверь плечом слишком резко, так и не успев её открыть, но острая боль волнует его теперь меньше всего. Арсений, его Арсений жмётся к нему всем телом, обнимая крепко-крепко, словно боясь отпустить. — Я тоже тебя люблю.       Антон неосознанно опускает ладони на крепко обнимающие его руки и почти не дышит, замирает, пытаясь зацепиться глазами хоть за что-нибудь. Эхом отдаётся каждое слово, пульсация «тоже люблю» опьяняет, и Антон не знает как реагировать. — С-спасибо, — он возвращается в реальность, когда слышит тихий смех Арсения. — Спасибо? — от ироничного шёпота куда-то в плечо сердце начинает биться быстрее.       Слишком много Антон чувствует в эту секунду, продолжая молчать, но когда Арс приподнимается на носочки и тычется носом Шасту в шею, пытаясь получить, наконец, внимание, тот спустя мгновение разворачивается, обхватывая Попова руками и прижимая к себе. Объятия заменяют любые слова, и Арсений, утыкаясь в чужую грудь с глупой улыбкой, не может с этим не согласиться.

***

      Его одержимость — голубые глаза.       Его запрет — влюблённый взгляд.       Но что, если это уже не игра?       Один поддастся — оба сгорят.