Двое

Юра прислоняется к стене, смотря на деревянный шифоньер позади Кости, который можно было увидеть, подняв взгляд выше широкого плеча. О, на нём что, магнитофон? — Ты этого хотел? Чужие руки задирают свитер и водят по животу медленно, но жадно. Юра покрывается мурашками от холодных ладоней, кусает нижнюю губу. И затем сразу же одергивает себя со сдавленным шипением — задел ссадину. Нынче, в 90-х, такому как он, пионеру по призванию, не привязанному ко времени и вечно стремящемуся помогать слабым, приходится нелегко. Нарываться на перестрелки из-за своего альтруизма, а не жестокости, даже стало своего рода привычкой. Костя такой хуйней не страдал, поэтому, кладя свои руки на его, Юра с неудовольствием подметил шершавость сбитых костяшек. — Не нравится, а? — Уралов, продолжая ощупывать тело, говорит раздраженно. Так, будто занимается какой-то глупостью, которая только отнимает время. Так, будто на скорую руку объясняет пример сыну-младшекласснику перед самым выходом в школу, зная, что тот ничего не поймёт. Юра переводит взгляд на Костю молча. Неприятно? Да, нет, наверное. Хотя, ладно, Челябинск тут лукавит, скорее, «да нет, наверное». Он даже не знает, зачем положил свои руки на чужие: останавливать его он не особо стремился. — Кость… — Юра выдыхает, хмурясь. Карие глаза напротив резво кинулись смотреть в ответ. Костя тяжело дышит через раздутые ноздри, и Татищев ловит его бегающий взгляд при том, что никуда он не бегал. Можно было сделать ставку на то, что бегал от одного глаза Юры к другому, пытаясь прочитать в них эмоцию. — Ты правда меня любишь? Костя останавливает свой взгляд. Походу, определился с тем, чтобы смотреть только в левый. Сжимает губы в полоску, думает пару секунд, а затем выпаливает: — Да. Юра был на грани с тем, чтобы дёрнуть уголками губ и разразиться диким хохотом с последующим катанием по полу. Но к этой ситуации, очевидно, такая реакция не очень подходила. Костя расстроится, заплачет, а потом захуячит Юру десятью пулями залпом — такого не было бы, но Татищев в последнее время подсел на американские фильмы. Начистоту, ему, вообще-то, тоже смешно не было. Но несмотря на это, почему-то пришлось собрать все яйца в кулак, чтобы сохранить спокойное выражение лица. Широкие ладони на талии всё еще присутствовали — быть может, причина его предистеричного состояния была в этом. Или в разговоре, который произошел до разворачивающихся событий. — Я знаю, что ты меня не любишь. Вся эта «проверка на гейство» какое-то издевательское дерьмо, — бросает Костя, постукивая пальцем по Юре, и дёргая свитер с кофтой вниз. «Курить хочет» — проносится в голове Татищева. Челябинск решил хотя бы ради приличия попытаться примерить роль НЕ натурала на себе. Будет ли ему мерзко от мужских касаний? Или взыграет томившееся в секретной темнице его души желание прыгнуть на какого-нибудь мужика? Как говорится, «за нас, за вас, за Костино ментальное состояние», из которого, по факту, медленно начало вытекать «один раз не пидарас» — прямо как майонез из этой ублюдочной пачки, из которой то, что вытекает, вытекает бесповоротно. Юру одновременно радует и не радует, что его эксперимент имел смысл, и прикосновения друга не кажутся чем-то противоестественным. Ну, ладно, проверить-то еще раз, на финалочку, надо? — Поцелуй меня, — говорит Юра полушепотом. В полный голос бы не получилось, слишком пересушено горло и слишком… по-гейски, ладно? Эта кутерьма с глобализацией выбивала Татищеву землю из под ног ежедневно, а тут выбила и мозги напрочь. Друг, влюблённый в него… ну и бред, в СССР такого быть не могло. Костя неверяще смотрит на него, но взгляд считывается как угроза убить, учитывая внешний вид. Уралов едва заметно переминается с ноги на ногу, нервно облизывает губы. Юра приоткрывает рот, заглядываясь на эти самые тонкие губы Кости. Бледные, блестящие от влажности, из-за чего их сухость перестаёт быть заметной. Екатеринбург, видно, это разглядывание считывает (Юра не знал, как он там выглядит со стороны), и неспешно начинает приближаться к его лицу. Не отводит взгляда от тёмных глаз, пытаясь уловить любую негативную эмоцию — но Юра смотрит абсолютно ровно. Дышит размеренно с усилием воли, потому что сердце колотилось как сумасшедшее, заставляя ловить перед собой черные круги. Почувствовав опаляющее дыхание на своём лице, ресницы у Челябинска предательски задрожали. Он закрыл глаза, а затем почувствовал мягкое касание на своих губах. Костя целовал его осторожно, словно Татищев вот-вот выбьется из его рук и укатит домой, приняв фразу «не видеть ни его, ни Аню» как следует. Уралову в начале вечера того и требовалось, но теперь в груди затеплилась ноющая надежда, которую он похоронил несколько лет назад. Костя в геометрии разбирался хорошо, но не лучше Юры — поэтому было бы логично, если бы именно он решил их треугольник. Ну или доказал, что он действительно обречён на развал. Юра убегать не спешил, но и яростно засасывать Костю, попутно таща его в койку, тоже не стал. Просто стоял, чувствуя, как Костя аккуратно притянул его к себе ближе за поясницу, проведя языком по ранке. Правда, затем, когда Уралов на чуть-чуть оторвался от его губ, Татищев потянулся за ним вновь, целуя с тихим чмоком и выворачивая так, будто поцелуй и не разрывался. Вечер и впрямь проходил не по плану. Дожидаясь, когда Костя откроет дверь, Юра не думал, что спустя пару часов будет целоваться с ним в коридоре под тёплым желтым светом, который, казалось, нагревал голову аки солнечный луч (и дело, конечно, не в том, что сам Юра нагрелся до предела). Костя шумно выдохнул через рот, когда они всё-таки отстранились друг от друга. Он не смотрел на Юру, опустил взгляд вниз. Брови были сведены, а во всём массивном теле чувствовалось напряжение. И что это было? — У тебя там пистолет? — спросил Юра, дернув уголком губ. Наконец, он перестал сдерживаться, улыбнувшись как дурак во все зубы. Когда Костя вопросительно взглянул на него, Татищев неопределенно махнул рукой ниже его пояса. — Я уверен, что мне что-то уперлось в ногу. Уралов вспыхнул. Юре доставляло какое-то особенное наслаждение видеть Костю таким… прежним. Не натыкаясь на холодный взор исподлобья и бесконечные гудки в трубке. — Не убегай больше от меня, — говорит Юра, сжимая в кармане зажигалку. Без ледяных рук на животе, в свитере и кофте стало уж совсем жарко: появилось вполне обоснованное желание погулять с другом (?) по прохладной набережной. — Пошли, погуляем. — Юр… — Костя изгибает брови. Татищев и сам понимает, что от него ждут, но лишь улыбается. Он и сам сейчас ответа себе не даст. — Пошли-пошли, у тебя тут накурено до пизды, — Юра дергает его за рукав кожанки, чувствуя, как материал под пальцам заскрипел. Делает шаг в сторону двери, но Екатеринбург стоит на месте. Про себя Татищев матерится. Ни трахаться, ни ссориться с Костей он сейчас не хотел. — Кто тебя избил? — внезапно спрашивает Уралов. Юра оборачивается с такой же тупой улыбкой, но с нотками непонимания. — Че? — Кто тебя избил? — Костя смотрит проницательно. Вот такое Татищев определённо точно не любил. — Ты думаешь, я знаю? — снова слукавил, но почему бы и нет. Челябинск, откровенно говоря, врать не любил, но тут было вообще не до этого. — Ты знаешь, как они выглядели, — Костя всё-таки делает шаг к Татищеву, на что тот изгибает бровь. — Пойдёшь убивать их? — Юра усмехнулся. Костя смотрел по-прежнему серьезно. — Хорошо, их было трое. Все в мантиях, на скейте и с Наутилусом в мафоне: Отец, Сын и Святой Дух. Заебал, двигай уже на улицу. Юра похлопал Костю по спине, второй рукой потянув к двери. Тот нехотя прошёл к выходу, в котором они толкались минут десять, наверное. А перед этим, Татищев ещё сидел около него часа два. За окном было темно, и, на вид, холодно. Интересно, куртка у Кости теплая?