Это началось осенью

      Это началось осенью. Той осенью, когда листья, по всем правилам и законам, должны были уже опасть. Но тут правила не действовали. Ни правила, ни законы, ни приказы. Ничего не было и не будет.       Той осенью он ещё верил, что всё может быть хорошо. Слепо верил, как ребёнок, что его могут полюбить, увидеть в нём хорошего мальчика и принять в семью. У него будут родители, думал он, мама и папа. Может быть парочка братьев или сестёр. Или и те, и другие. О нём будут заботиться, обнимать, приходить ночью, когда в очередной раз его будут мучать кошмары. И мама его обнимет. Так нежно и так любовно, как не обнимал ни один воспитатель в детском доме. Тогда Эндрю доказывал своим друзьям, что больше сюда не вернётся, что это последние дни, что у него будет семья и он наконец-то сможет назвать себя счастливым! Они завидовали, плакали, тянулись с ним в последний раз поиграть. Устроили даже целую вечеринку в честь того, что их друга ждёт что-то хорошее. Такая чистая уверенность в счастливом будущем, совершенно детская. Совершенно ошибочная.       Той осенью его сломали. Ему было семь. Эта цифра крутится в головах людей, когда они узнают правду. Но они не узнают, поэтому не крутится. Пока его ломали, быстро и мучительно, для него проносилась целая вечность. А его продолжали ломать. Снова и снова, каждый раз всё больше разбивая маленькое детское сердце и уверенность в следующем дне. Прошла будто целая вечность. Он твердил себе, что осень кончится. Так хотелось в это верить. Так хотелось поскорее вырасти и отомстить! Отомстить за всё, что ему сделали.       Но рос он медленно. Особенно сильно злился, когда отставал от сверстников в росте или мышечной массе. Он не сможет дать отпор, он не сможет себя защитить и снова всё повторится. Снова этот подонок сделает ему больно.       Этой осенью он начал ругаться. Материться как сапожник. Приёмная мать сначала пыталась избавиться от этого, но со временем поняла, что никакие угрозы и избиения не работают. Да и Эндрю уже не смотрел на неё с той детской наивностью. Казалось, что он резко повзрослел, прошёл весь путь от ребёнка до взрослого, настолько осознанным был его взгляд. Карие глаза горели ярко. Год за годом они тухли, тягучий мёд превращается лишь в два чёрных угля. Огонь тух не только на глазах, но и в них. И каждый год был ещё хуже.       Каждый год представлял собой каторгу. Даже если ничего не происходило, даже если ему удавалось сбежать, даже если он успевал спрятаться. Он не отбивался. От этого хуже. В прошлый раз, когда он ударил Дрейка было страшно. Куда больнее и ужасно сильно сдавливало всё нутро. Кажется он не нежничал. Если в прошлые разы этот человек пытался делать вид, что ему не всё равно, то этот удар — стал отправной точкой личного котла Эндрю Миньярда.       Потом что-то поменялось. Незначительно. Как-то так выходило, что история повторялась. Он смотрел на мир иначе, через призму серых очков. В десять лет он перестал верить в цвета. Когда ему говорили, что мир радостный, яркий и прекрасный, что даже в самой чёрной тьме есть свет, он смеялся. Не искренне, наиграно, немного безумно. Совершенно не по-настоящему, как будто издевался. А потом смотрел своими взрослыми детскими глазами прямо в твои и говорил «Мир — оттенок серого».       Эта фраза преследовала его. Не только фраза, но и серые цвета. Красный уже не был красным, он оказался грязным и блёклым, небо не было голубым, трава зелёной, птицы не пели, собаки не играли, мир не жил! Его личный мир умер той осенью. Теперь осталась пустота. Такая большая, голодная, сжирающая изнутри. Всё казалось бессмысленным. Зачем вставать, зачем есть, зачем дышать, зачем жить? Десять лет. Ему было десять лет, когда цвета и жизнь перестали для него иметь смысл. Десять лет, когда детское сознание не выдержало и Эндрю сломался.       Последующие года были не лучше, но все уже привыкли. Ему сказали молчать. Даже не пытаться кому-то рассказывать или жаловаться и тогда всё будет аккуратно. Если он молчит — больно не будет. Эндрю не верил обещаниям. Свои держал — чужим не верил. Слова превратились в пустой звук на второй раз, но он всё ещё иногда просил остановиться, оставить его, дать ему умереть. Тогда Эндрю поверил в Бога.       Ну хотя бы он то должен помочь ему? Хотя бы он должен любить его! Хотя бы он. В тот год Миньярд разочаровался в Боге и возненавидел его. Тогда же появились первые шрамы. Слёзы уже не текли. Сидя у входа в церковь мальчик просто выл волком. В тот год от него отвернулся Бог. Он остался один.       Потом всё прошло как в тумане. Он не помнил ни убийства, ни колонии, ни того, как оказался в башне. Всё это время было похоже на рай. Его не трогали, на него не смотрели, с ним общались и пытались помочь. Кто-то даже пытался доказать, что он лишь жертва обстоятельств, неудачная шутка судьбы. Но Эндрю не слушал. Не слушал и не верил. Он смирился, чего мусолить тему? Тогда начал ломать он. Ломать тех, кто шёл ему навстречу, кто хотел помочь и оградить его от всего ужаса, что пережил обычный ребёнок. «Ужас», так они это называли. Но где они были, когда его маленькое сердце выло от боли, а всё тело ломилось после «развлечений» других людей? Где они были, когда он выл от беспомощности? Где все эти помощники были, когда он молил о помощи и остановиться?

Нигде. Их не было. Когда ему было плохо и больно — никто его не спасал.

      Он не давал себя трогать. Трогать и думать о том, что к нему можно прикоснуться. Он пытался жить, учился заново дышать, двигаться, есть. Когда его забрали, он потребовал взять туда же всю его семью. Семья — громко сказано. Два человека, которых он знает совсем недолго, два человека, которые ему никто. Но тогда что-то щёлкнуло в светлой голове. Если ему не помогали, то поможет он. Эндрю станет тем самым героем, которого ему так не хватало. Так он думал.       Думал пока таблетки не начали действовать, а нож не прижался к боку его кузена. Тогда он не подал виду, но Миньярд испугался. Испугался до животного страха, но выл уже в душе. Так хотелось закричать, спрятаться, сбежать и исчезнуть. Обещать защиту и угрожать ножом. Отличный план! Почему его не остановили? Почему ничего не сказал Аарон? Почему только он? Только Нил смотрел на это всё и не промолчал, сумел отвлечь и хоть слово выдавить из себя? Остальные молчали. Прямо как тогда, когда все всё знали, но судьба маленького Эндрю никого не интересовала. Сейчас тоже. Пустота разгоралась с новой силой. Казалось бы! Куда больше? Эндрю состоял из пустоты. Но сейчас он стал ей. Стал той самой пустотой, которую пытался избегать. Даже будучи сломанным он продолжал бороться. Но сейчас руки опускались. Опускались настолько, что не было возможности их поднять. Они, будто прикованные кандалами к земле, волочились следом за ним, обламывая запястья и стирая кожу в кровь. Руки в крови.       С такими руками сложно жить, но он пытался. Пытался двигаться дальше, ходить на тренировки, разговаривать, учиться, общаться с кем-то. Но разве у него есть силы? Есть право? В один вечер он начал задыхаться.       Горло настолько сдавило чувством вины за собственную жизнь, что нельзя было сделать вдох, а пошевелиться не давали кандалы. Тогда он нацепил на себя ошейник. Ошейник вины, который был слишком сильно зажат. Сам, аргументируя это тем, что так лучше. Хотя бы вина сможет его удержать тут, не даст сорваться с места вниз на крыше или дороге. Как же он ошибался.       Нож стал не только оружием, но и собственной болью. Почему-то от этой боли стало легче. Легче и проще двигаться дальше. Он не срезал кандалы. Он отрезал свои же руки чтобы высвободиться. Кажется стало легче дышать, лёгкие наполнялись кислородом с каждым порезом и он жил. Наконец-то жил, а не существовал. Пока кровь стекала на холодную плитку, дыхание восстанавливалось. Только сейчас глаза снова горели. Его тело, его руки, его губы, его шея. Только его и ничья больше. Эндрю Миньярд принадлежит только себе. Ни Ваймаку, ни Аарону, ни Кевину, ни Ники, ни Нилу, ни этому ублюдку Дрейку! Себе. Только он может себя убить в любой момент, только он может заставить себя дышать.       Шрамы не были видны, а порезы заживали быстро. Никто не отличит старые порезы от новых, никто не разберёт где только что затянувшийся шрам, а где старые. Но Эндрю не терял осторожности. Для людей вокруг его увлечение ненормально. Но только оно позволяет вставать с кровати. Только этот ритуал, только это доказательство помогает ему не умереть. В душе он мёртв, но тело всё так же старалось жить и двигаться. Оно требовало дыхания, еды, воды, движения. Оно требовало общения и людей вокруг. Эндрю ненавидел своё тело. Ненавидел то, насколько оно не совершенно, насколько чёткими следами на нём отпечатались чужие руки. Он видит их. Синяки давно сошли, это было много лет назад, но в его глазах, всё было прекрасно видно. Все следы. Он весь был покрыт сажей: чёрной, пустой, противной. Как его глаза. Всё тело, ни одного чистого места.       Он вздрагивает от его голоса. Вздрагивает, но не подаёт виду, что ему не плевать. Не плевать на просьбы, укоры. Как же трудно сохранять лицо и делать вид, что тебе всё равно. В первый раз его настолько колотит, когда кто-то стоит рядом с ним, в первый раз он сходит с ума от кого-то настолько странного.       Они похожи. Не то чтобы у них много общего, нет. Просто похожи. Он кажется интересным и Эндрю ловит себя на мысли, что жизнь не такая скучная. Когда рядом он. Но это чувство проходит так же быстро, как появляется. Слишком много проблем, слишком много слов, слишком много ЕГО.       Эндрю не любит слова, не любит говорить, не любит объяснять. А Нилу приходится всё разжёвывать, класть в рот и заставлять понимать. Слишком много слов.       Он сам не замечает, как Джостена становится много в его жизни. А когда замечает, то уже поздно. Уже привык. Голос уже не так противен, слов становится всё меньше. Со временем рыжий начинает понимать, что слова — пустое место. Это не так плохо. Не так противно.       Иногда он срывается. Кричит в подушку, злится, бесится. Особенно от того, как трудно дышать. Особенно от того, как Нил смотрит на него.       Он слышит эти обрывистые «монстр» и не может судить людей. Хочет, но не может. Прекрасно понимает их, когда про Аарона говорят «нормальный» или «адекватный». Но разве он виноват хотя бы в половине того, что сделал? Нет, не виноват. Так сказал Нил. А ему стоит верить.

Хотелось бы верить, но верится с трудом.

      Нил, Нил, Нил. Нил.       В то время Эндрю начинает вести дневник. Никому не говорит, никому не показывает. На приёмах даже не заикается об этом. Старается.       Он выводит каждую букву, каждое слово. Для кого он его пишет? Для себя? Нет. Ему не нужен дневник. Он же не маленькая девочка, в конце концов! Но когда обращения переходят к Нилу, то становится проще. Дыхание возвращается, а красный уже больше похож на себя. Не такой блёклый, но и недостаточно яркий чтобы называться собой. Прямо как он, Эндрю Миньярд.       Такой же не яркий, обычный, совершенно ничем не примечательный. И всё ещё монстр, изгой, опасный. Который пишет дневник. Прямо как маленькая девочка.       Может Эндрю и есть маленькая девочка?       Дневник перестал помогать, когда… он не понял когда. Просто перестал. Буквы давались с трудом, мысли не формулировались, а для того, чтобы написать хотя бы слово приходилось тянуться к бутылке. Тогда он забросил дневник в дальний ящик и больше не открывал.       Когда алкоголь заканчивался — жизнь останавливалась. Трудно было понять, что делать дальше. Иногда кончались и деньги, и все запасы. Тогда он шёл к Нилу и слушал его. Удивительно, как чей-то голос может опьянять и приводить тебя в состояние удовлетворения.       Последний раз, когда его касались был не таким противным. Нил коснулся плеча. И Эндрю даже не подумал о том, чтобы скинуть руку. Это было сделано по привычке. Он хотел объяснить Джостену всё, рассказать, что в душе лежит огромным камнем. Но замолчал. Замолчал и выдал «я тебя ненавижу». Ненавидит за то, как комфортно с ним. Слишком не привык, слишком странно, слишком сложно. Сложно принять, что люди могут приносить не только боль.       Последний раз, когда его мир, который он строил с таким усердием, разрушился в дребезги, случился в двадцать. Дрейк снова появился на пороге его дома, его личного дома, вокруг которого была выстроена огромная железная стена. Он пролез.       Пролез и не планировал уходить. Эндрю не кричал. Не просил. Не в этот раз. Он не молил о пощаде, не молил его отпустить. Просто смеялся. Смеялся с такой истерикой, которую никогда не испытывал. Улыбался и говорил, что всё хорошо, что всё отлично. Эта улыбка, эти глаза. Тогда он хотел заплакать. Разреветься, спрятаться, убежать, убиться. Но не сделал этого.       Слишком многим в том доме он должен был. Миньярд поселил брата, Кевина и Нила в маленьких комнатах собственного сердца, запер и не выпускал. Так бережно хранил их там, так аккуратно защищал.       Истерично он спрашивал как они, волновался чтобы не трогали их подставляй себя и собственное тело, на которое не имел прав.

Права на себя и собственное дыхание закончились в этот день. Жизнь тоже.

      Время остановилось. Замерло. Всё последующее его существование было именно существованием. Если он думал о том, что когда-то сможет забыть чёрные пятна на собственном теле, то сейчас эти мысли потерялись. Они прекратили существование. А Эндрю продолжал. К сожалению.       Они не могли построить нормальных отношений. Отношения… какое странное слово. Кажется это про доверие. Эндрю не доверяет себе, не доверяет брату, не доверяет Ваймаку, не доверяет Рене, не доверяет Мэтту. Но смог довериться Нилу. Нилу. Как блядский щенок он ходил туда, куда скажет Нил, как верный пёс он следовал за ним, выполнял приказы, слушался! Это доверие? Нет. Не доверие. Но прикосновения уже не так ужасны. Они не отдаются волной боли и отчаяния, его не бьёт током и не тянет к белому другу очистить желудок. А поцелуи… они даже приятны.       Они всё ещё ругались, иногда переходили на крик. Но, кажется, жизнь свела их вместе не просто так. Или просто. Миньярд не гадал. Просто существовал и делал то, что нравится. Иногда он позволял себе обнять Нила, иногда поцеловать. Но границы… так хотелось их порвать.       Позволит ли он себе это сделать? Нет.

Он лучше других знает, как важно согласие и доверие, чтобы не потерять человека.

      Не могло всё идти хорошо. У них не могло. Два поломанных человека встретились и вся их жизнь строилась только друг на друге. Каждый день, каждый час. Все мысли занимали только они. Эндрю думал о Ниле. Нил думал об Эндрю. Созависимые отношения с чёткими личными границами.       Нил не давил. Не требовал от Миньярда чего-то сверх. Ему достаточно было находиться рядом, иногда спрашивать разрешения и касаться блондина там, где тот позволит. Казалось бы, как сложно это выглядит для остальных и как просто для них. Самый обыкновенный вопрос «да или нет» расставлял границы дозволеного. Даже в самые эмоциональные моменты, даже когда хотелось любовно обнять, зацеловать во все места, прижать к себе… да или нет делал этот момент интимнее. Только для них, никого больше.       Казалось бы, вот оно счастье. Вот тот островок спокойствия, который ничего не может разрушить. С огромной стеной, ограждающей их от всего остального мира. Потому что он им не нужен. Они и есть мир друг друга. А даже если и нет, то они построят свой собственный, где будут защищать друг друга, где удовольствие от нахождения рядом другого человека, не будет таким отвратительным. Где приятные моменты пересилят весь ужас, что они пережили.       Тело Эндрю не было совершенным, но тело Нила для него казалось чем-то идеальным. Он готов был выцеловывать каждый шрам, забирать всю боль и страдания себе. Защищать, защищать, защищать! Никому и никогда не отдавать, только его, только ему, только для него.       Для Нила Миньярд учился дышать. Это было куда сложнее. Мысли и желание исчезнуть накатывали каждый раз, когда он смотрел в зеркало. Чёрные следы… Их было много. Только вот некоторые синяки так и не сошли до сих пор. Дрейк постарался. От этого становилось тошно.       Стоял выбор: вырвать себя или вырвать себе на платье.*       Тошно. Тошно и отвратительно. В этот день Эндрю чувствовал себя слишком ужасно. Бледная кожа была белее, карие глаза тускнели и к зеркалу он не подходил. Отвратительно.       Следующий день был таким же. И ещё один, и ещё. Они слишком часто ругались. Эндрю срывался на Ниле, а тот орал от беспомощности и отчаяния. Он не понимал. И Эндрю не понимал.       — Я не понимаю! — кричал Нил, совершенно не глядя в карие глаза своего человека.       И тогда Эндрю прорвало. Он взвыл, осел на пол и потянул к себе колени, с глухим звуком ударяясь головой об стену. Так легче, так проще. Он пытался заплакать, но слёз не было. А Нил слишком боялся сделать что-то не так, чтобы присесть рядом и обнять. Вопрос «да или нет» застрял комом в горле. Он просто следил, как блондин воет и бьётся в бессилии. Молча, чувствуя как грудную клетку сдавливает тисками, а дышать становится трудно. Эндрю забрал его дыхание.

Его единственный источник кислорода медленно погибал.

      Но, когда кажется, что хуже не будет наступает тот самый момент, когда «ещё хуже» вваливается в твою жизнь, совершенно не спросив разрешения. Тогда солнце было слишком сильным, палящим. Кажется жара хотела убить всех Лисов. Ну или вымотать.       Буквально день назад они договорились о «пакте доминирования». Так это назвал Эндрю. Он не любитель придумывать названия, но тут обозначение напрашивалось само собой. По его правилам Нил должен был… быть доминантом? На самом деле особых правил и не было, лишь одно условие: не останавливаться.       Он и не остановился. Когда тело Эндрю было прижато к стене, а рука Нила сжала волосы на затылке в голове блондина пролетел страх. Животный, истерический.       — Отпусти, — прошипел он, не рискуя говорить свои же запретные слова, чтобы не вводить Нила в неловкое положение.       Джостен не отпустил. Как договаривались. Полное выполнение чёткого плана, обговоренного заранее. А Эндрю не вырывался. Сбито просил отпустить, закончить, остановиться.       — Пожалуйста! — в конце концов Миньярд срывается на крик. Крик отчаяния, полный ненависти и слёз.       Нил отпустил. Отпустил когда было слишком поздно. Когда сердце блондина колотилось бешено, а самого парня трясло от переполняющих его обиды и боли. Он не проронил ни слова. Отошёл на пару шагов, заперся в ванной и замолк. В этот раз Джостен не стоял в стороне.       — Эндрю, ты как? — спустя пару минут ожидания у двери неуверенно спрашивает голубоглазый и в голосе его слышен страх.       — Я просил отпустить.       — Но…       — Я. Просил. Отпустить.       Это был последний их разговор. Последний раз, когда Нилу было позволено касаться Эндрю. Последний раз, когда он посмел трогать его волосы. Сейчас и трогать было нечего.       Порывы истерик и гнева не контролируемы. Они ужасны, они страшны. Эндрю их ненавидит даже больше, чем себя. Перед выходом из ванной он импульсивно искал ножницы, не менее импульсивно срезал свои светлые пряди до тех пор, пока в раковине не осталась большая часть его волос, а в зеркале он не увидел… не себя. Это был кто-то другой. Не Эндрю Миньярд. Точно не он. Нет. Нет-нет-нет!       Тогда Эндрю замолк. Достал дневник и написал лишь одно предложение большими, размашистыми буквами. Так, что оно занимало две страницы этой тетради, посвящённой человеку, которому он доверился. Тому, кто его доломал. Хрупкий мир исчез вместе с волосами, дышать опять было невообразимо больно, сердце сдавливало тисками.

Я ТАК НЕНАВИЖУ ОСЕНЬ

      И правда. Ненавидит. Стоя на краю башни Эндрю повторял себе только это. «Я ненавижу осень». Как мантра, как доказательство того, что жизнь заканчивается именно сейчас.       Карие глаза следят за пеплом сигареты. Миньярд не сделал ни одной затяжки. Но как же хотелось быть пеплом. Не иметь никаких проблем, не проживать эту жизнь, не страдать все эти тринадцать лет, не разочаровываться в людях. Как хотелось просто исчезнуть. Просто пропасть, исчезнуть с радаров. Просто исчезнуть.       Это началось осенью. Ей же и закончилось. Короткие волосы, сломанные кости, сбитое в кровь лицо. И вопли. Вопли и крики тех, кто случайно попал на место его откровения не в то время.       Эндрю Миньярд ненавидел осень. Но он любил Нила Джостена. Осень он ненавидел по-настоящему, а Нилу просто не смог сказать правды.

Он сжёг дневник, он сжёг Нила Джостена.