арахисовый сокол

их свобода - арахисовый сокол. их слабость - чернильное сердце. хёнджин вытаскивает феликса из кабинки за серебряные волосы-петли. у того дрожащие губы, пепельная кожа и зрачки размером с чёрную дыру. пальцы мокрые от кровавой слюны - птичье горло разодрано короткими полумесяцами. спина вся в мурашках от резкого столкновения с холодной твёрдой стеной, которая отбивает звук хруста тела. хван нависает над ним штормовым предупреждением. - вздумал убежать? - по его связкам течёт плавленная сталь, а по рукам хлорка. вместо водки. феликс с головой-болванчиком много раз отрицательно махает и съеживается. - тогда что? - кто помрет в этом году, застрахован от смерти в следующем, - полу улыбка кривой линией искажает измученное лицо. безобразно красив. хёнджин фыркает и выпрямляется. хлопковая рубашка неприятно прилипла к телу, не спокойные руки перебирают мелочь в карманах. затишье перед бурей. - серьёзно? ты в шаге от того, чтобы тебя придушили, продолжаешь цитировать шекспира, - аккуратно очерченная челюсть сжимается под прессом гнева. - ты имеешь что-то против шекспира? - ли откашливает ответ, прикрывая сухие, алые губы рукавом. - дрянь. такая же как и ты. звук удара ладони по щеке разносится звонким хлопком по школьному туалету. феликс упорно молчит, держится за покрасневшее место, не смеет поднимать взгляд. они - актеры. между ними - театр сгоревших чувств. молчание растягивается безвкусной жвачкой от одного угла к другому. бежать и вправду некуда. угольные ресницы вмиг пропитывает соленая влага. - не смей плакать, - сталь на связках застыла, преобразовалась, ледяной голос не дрогнет. хёнджин как жестокий отец, как безучастная мать, как жестокий брат. и как прекрасная статуя, меняющаяся с каждым чужим движением. в воздухе витает безобразная смесь из хлорки, сырости и никотина. хван шумно втягивает запах, пропускает её в кровь и закупоривает в прокуренных легких. феликс больше не хочет быть послушным. но лежать полудохлым с нескончаемой рвотой и в синяках он хочет меньше. он пытается незаметно смахнуть слезы восковыми пальцами и сжаться до совсем крошечного размера. самой маленькой звезды, до начинки атома, до его ядра. но хван всё равно найдёт, чертов микроскоп с тонкими стеклышками вместо глаз. феликс уверен - когда-то хёнджин был хорошим. может быть в детстве, может быть сейчас. но по другому. или не с ним. старший слышит шаги из коридора, рывком поднимает ли с пола, грубо отряхивает его запятнанную одежду и толкает к выходу, предусмотрительно и по-змеиному шипя: - только попробуй показать, что что-то не так. в туалет заходит какой-то ученик, они оба натягивают жуткую улыбку и поспешно, но неуклюже вылезают. хван держит рядом, не ослабляя эфемерного поводка на тонкой шее феликса. очаровательный подонок, внимательный хозяин. на улице дышится ненамного легче. - слушай, сейчас мы преспокойно идём к тебе, ты умываешься, переодеваешься, мы едим и ты молчишь. понял?ни слова, - он говорит, всё время оглядываясь, будто боясь преследования. такой гордый, но ссутулившийся. серое небо наваливается плотными шторами на их уставшие плечи. по дороге к феликсу они покупают пачку сигарет и лаймовых леденцов. любимое сочетание хёнджина. квартира феликса - праздничная коробка, имбирный пряничный домик, елочный шар. зачастую тут тепло, пахнет печеньем и тихо. полная противоположность внутренностей хвана. ли слушается его по всем пунктам. умывается, сгорбившись от боли над раковиной, закидывает грязные вещи в машинку(главное чтобы мама не увидела), заваривает хёнджину какао, высыпает леденцы в глубокую прозрачную миску со сколотым краем. пару лет назад феликс подарил эту миску маме на день рождения, и сам же лишил её кусочка стекла, когда уронил. слишком слабые руки не смогли удержать, хван оставил на них жгучую боль от ремня. и ведь всё равно потом пришёл зализывать раны. старший курит - сонный и красивый. что-то в его взгляде выдаёт подозрение, хищную натуру. ли глотает сизый дым, оседающий вязкой плёнкой на сухих слизистых. расцарапанное горло саднит. - сядь рядом. хван не смотрит, ставит перед фактом. у феликса внутри ухает избитая кукушка, но он подавляет её хрустальной диафрагмой. мальчик с пальчик. ли медленно садится на стул рядом и вскрывает взглядом небольшую дырку в скатерти. чернильное сердце хаотично бьётся, тишина обвязана петлей вокруг синеющей шеи, хрипит звуком настенных часов. даже за две тысячи километров феликс будет ощущать хёнджина. - тебе нравится, когда я тебя бью? - старший наконец поворачивается, тушит окурок в банке из под сгущенки и смотрит куда-то сквозь парня. ли так хочется обернуться незабудкой, счастливым ребёнком, мартовским снегом, упасть на плечи хвану и растаять. ему хочется стать розовым кварцем, повиснуть на шее старшего, чтобы он в него влюбился(или повесился) - нет, - выходит как-то жалко. язык распух, пунцовые щеки горят изнутри. - тогда почему ты себя так ведешь? - напряжение электрическим разрядом течёт к рукам. заманчивая ловушка. ли сглупил уже так пару раз, отделался парой синяков и вывихнутым коленом. всего-то. напротив, на дне змеиных зрачков плещется страсть. нездоровая, затянутая ядовитой паутиной. ни шагу в сторону, феликс. не вздумай теряться. сладость растворилась(а была ли?), остаётся лишь горечь. - извини. больше не буду, - острые скулы осыпает мурашками, дёсна понемногу кровоточат. ответ неверный. хёнджин заносит руку так далеко, что угол кажется не естественно большим. вторая щека трещит по швам, феликс строит замóк из конечностей - слабых и тонких, как у голодного котёнка. он и сам то не помнит, когда нормально ел в последний раз. цинковый мальчик, бархатный гроб. мягкие руки убийцы, сжимающие виноградные запястья. - ни слова, - горячо шепчет хван на распухшее ухо и поднявшись, нарочито плавно и уточнено, словно балерина, и в следующую секунду, как психопат из фильма ужасов, хаотично бьёт ногами. феликс сжимается, ломается, поджав колени, слушает хруст внутри и снаружи, молится чему попало: маме, розовому кварцу, наклейкам из детского альбома, лаймовым леденцам. не богу - тот его попросту не любит. линолеум на кухне в крови, слезах, слюнях и пепле. хёнджин курит на корточках рядом с хрипящим и тихо рыдающим ли. его искусанные пухлые губы крепко обхватывают сигарету, дым струится оловянным поездом к потолку. младший в горячечном бреду, хватает грязный воздух и трет тяжёлые веки. его личная смерть безопаснее жизни. - я, кажется, не разрешал тебе плакать, - отстраненно, на автомате проговаривает хван и тушит сигарету о щиколотку измученного феликса. тот даже глаза не открывает, боится взглянуть. спасение утопающих дело рук самих утопающих, а руки у феликса в синяках. - пошёл вон, - по слогам чеканит ли и размыкает вишневые веки. маленький птенчик расходится по швам, обнажает ватные внутренности и окровавленные клыки. - чего? - пожалуйста, уходи, - комок в горле норовится быстрее выйти наружу. при хёнджине нельзя. хван победоносно хмыкает, распрямляется, закидывает пару леденцов в карман, отравляет воздух серной кислотой и чадным газом, скрипит пыльными туфлями по полу. его костяшки в крови, в уголках рта кислая пена, вены лаймовые и хрустящие. он красив в своей жестокости, в ней же и безобразен. - встретимся в школе, - кидает на прощание его скульптурная едкая живность и треплет по взмокшим волосам. как только дверь захлопывается, а приевшийся запах чужих духов выветривается, феликса рвёт. он чудом доползает до унитаза, собирает себя по полу, опирается прозрачными руками-ветвями о раковину. капилляры в его глазах образуют причудливую сеточку, ноющее созвездие. ему хочется подраться со своим отражением - изможденным и жертвенным. время тянется безвкусной жвачкой, пока ли убирает кухню. скоро придёт мама, снимет его с люстры, поцелует в лоб и попытается согреть. бедная, искристая, наивная мама. он зачем-то съедает аскорбинку и выпивает обезболивающего, в глубине разодранного сознания на что-то надеясь. его личная смерть безопаснее жизни, но одинаково тошнотворна. они не встретятся в школе. ни завтра, ни через неделю, ни через месяц. в пряничном домике ни шороха - только запах какао. рыдающая мама вытаскивает бедного сына из петли, оплакивает в нем любимого ребёнка. натянутая на блестящие кости кожа больше не болит, отдаёт лаймовым послевкусием, тает словно сахарная вата. цинковый мальчик, бархатный гроб. хёнджин встретится в школе разве что с его шкафчиком, его фотографией, маленькой свечой в его память. на кухне чашка с налетом от какао, неоттершееся пятно крови на полу, окурки в банке из под сгущенки и тоскующая над подаренной миской мама. их арахисовый сокол и чернильное сердце стали розовым кварцем.