Секрет Бога, явление Харуки

      В стране восходящего солнца потихоньку вечереет; нет, не так, ночь уже давно вступила в свои права, собирая всех людей под крышами их уютных домов. Почти всех…        По улице тихо идёт подросток, на вид ему лет четырнадцать-пятнадцать. Парнишка передвигается медленно, не спеша, рассматривая пейзаж ночного города, накрытого пеленой дождя.        На ум любого из нормальных людей пришла бы мысль о том, что этот подросток то ли беспризорник, то ли ещё чего похуже. Но, как это часто бывает, людям свойственны ошибки, насколько бы умными они себя ни считали.        Парень шёл почему-то грустный, и это его состояние не в силах скрыть даже тёмная ночь. Дождь внаглую барабанит по крышам, да так, что кажется, будто это вовсе не капельки воды, а острые стрелы, попадающие точно в цель.        С кончиков светло-русых волос стекает вода, да и не только с них: одежда парнишки практически насквозь промокла. Но тот не убегает от дождя, а наоборот, будто пытается раствориться в нём.

POV Юкине

      Вот зачем я ушёл? Зачем? Какой позор… Я — священный сосуд, единственный шинки, и сбежал. Сбежал, как побитая собака… Противно, как же это противно! Почему Хиёри так открыто заигрывала с Ято, разве это позволительно? Идиот, какой же Ябаку идиот! Ведётся на красивую фигурку Икки. Да какого чёрта? Хотя я всё понимаю, Хиёри всё же девушка и подобное нормально. Но тогда почему?.. Почему мне так не по себе от этой нормы? Почему именно Ято теперь уже студентка решила сделать своим парнем? Что, других кандидатов нет?!       Да-да, чёрт возьми, я знаю, что я слабак! Но я просто не могу за всем этим наблюдать, ведь я… ведь…       «Юкине-кун, не смей заглядываться на нашу Хиёрин, — всплывает в голове голос Эбису Кофуку, да и не только он, богиня будто материализовалась перед глазами, — ты же знаешь, что своими развратными мыслишками можешь навредить Яточке!»       Я знаю, знаю, что могу навредить Ято, но не мыслями о Хиёри, а о нём, о нём самом. Я ведь так люблю этого идиота…       «Юки, с тобой точно всё в порядке?» — в памяти всплывает теперь уже голос Бога, и от этого складывается впечатление, будто бы оболочка сердца трещит по швам. Как же хорошо, что Казума-сан научил меня скрывать своё эмоциональное состояние и боль от Ябаку. Теперь скверна от моих мыслей, если таковая есть, окажется только на моём теле и, соответственно, сожрёт только меня.       — Да, Ято, я в порядке, — как-то неосознанно вырываются слова, будто из глубин самой души; я хочу улыбнуться, но губы предательски дрожат, а по щекам что-то бежит… капли дождя, наверное.       Я ощущаю, как моего плеча коснулась чья-то рука. Ято, неужто он? Нет, не думаю, он же… Ну а вдруг? Я на автомате поворачиваю голову. Нет, это не Ято.        Меня за плечо держит вовсе не Бог бедствий Ябаку, а какая-то бабушка. Она одета в белое кимоно — неужели тоже дух?       Женщина смотрит на меня и как-то очень по-доброму улыбается. Мне вовсе не хочется оттолкнуть её, даже наоборот, хочется подольше остаться с ней.       — Бабушка, простите, вы что-то хотели? — спрашиваю я и по собственному голосу понимаю, что плачу. Какое убожество! Убираю её руку со своего плеча; что странно, рука у этого духа теплее моей. Этот факт удивляет, поскольку у всех духов, до которых мне приходилось дотрагиваться, руки были холодные. Что же с этой пожилой женщиной не так?..        Бабушка обходит меня, становясь напротив. Чего этот дух от меня хочет? Но спросить я не успеваю, так как незнакомка протягивает свои руки и большими пальцами проводит по моим щекам, вытирая слёзы. Что происходит?..       — Хару, мой Харуки, почему ты плачешь? — с какой-то грустью произносит она. Но я не Харуки, я не… Харуки?..       Женщина ещё что-то говорит, но я не в силах разобрать… что же происходит? Моё тело как будто режут на тысячи кусков, руки адски болят, складывается впечатление, будто я вены порезал. Чувствую, как оседаю на влажный асфальт. Больно, но почему?.. Не могу… Слёзы с новой силой хлынули из глаз. Нужно держаться, я же дух, почему я плачу из-за физической боли?..       — Хару, что с тобой? Харуки?       — Бабу-шка, вы ошиб-лись, — говорю я, но тихо, силы будто покидают меня, — я не Харуки, я — Юки-не…

Конец POV Юкине.

      Пожилая женщина слабо придерживает парня за руку, но всё же она не в силах удержать его, и тот падает на землю. Бабушка пугается, заметив то, как из рук русоволосого, в области вен, хлынула кровь.       — Бабу-шка, вы ошиб-лись, я не Харуки, я — Юки-не… — шепчет парень, а его глаза заволакивает красный цвет. Такое ещё больше пугает незнакомку. — Я — Юки-не.       — Юкине! — слышит женщина, что заставляет её отвести перепуганный взгляд от лежащего на асфальте парнишки.       Повернувшись в сторону незнакомого голоса, она замечает, как с крыши одного из многоэтажных домов спрыгивает молодой парень-брюнет с голубыми, словно небо, глазами.       — Юки…       Невольно перед глазами Ято возникает образ его первого обращённого орудия — Сакуры. Именно благодаря этой девушке Ябаку сменил своё имя на Ято и поставил себе цель: стать одним из богов удачи.        Ято в мгновение ока оказался возле двух духов. Подойдя ближе, бог осмотрел женщину с ног до головы.       — Харуки, что с ним? — тихо произносит перепуганная женщина, смотря в глаза Ято, который застывает около своего оружия, но, услышав прижизненное имя Юкине, Бог бедствий сжимает руки в кулаки, оборачиваясь в сторону пожилой женщины.       «Кто она такая? Откуда знает Юки? Неужели опять… опять я не смог уберечь своё оружие от неминуемой погибели? Чёртов секрет Бога!».        Из ступора Ябаку выводит тихий, сбитый стон Секки. Бог, словно в замедленной съёмке, опускается на корточки близ своего сосуда. Но, увы, осознание того, что Юкине — не жилец, бьёт Бога, словно ножом по сердцу.       — Кто ты? — не смотря на духа, спрашивает брюнет. — Кто тебя послал?       Женщина непонимающе смотрит на парня, ведь она искренне не в силах понять, что имеет в виду незнакомец.       — Вы о чём говорите, молодой человек? Я вас не понимаю… — Бабушка в растерянности опустилась над Юкине. — Этот мальчик — мой внучок, Таджима Харуки.       Ято, удивлённый услышанным, уставился на пожилую женщину. Ведь кого-кого, а члена семьи Юки Ятогами встретить не ожидал.       «Ложь. Такого просто не может быть! — Ябаку впервые за всю свою жизнь не может понять, что являет собой сложившееся ситуация. — Но прижизненное имя души знает только Бог, обративший её в оружие. Неужели Юки стал норой за моей спиной?.. Нет. Прижизненное имя души знает только Бог, давший орудию имя первым, ну, или Бог, который дал душе имя после расторжения первого контракта».        Оглядев ещё раз женщину, Ято понял, что та действительно не врёт, ведь глаза у Секки и у этой пожилой женщины без преувеличения одинаковы, да и в чертах лица есть что-то схожее. Но всеобщее напряжение перебил тихий голос Секки:       — Прошу… — шепчет лежащий на мокром от дождя асфальте шинки. — Умоляю, не надо! Я-я не хотел… — Бог бедствий быстро среагировал и положил свою руку на лоб Юкине, но считать никакую информацию из мыслей подростка не вышло. Хотя Ято понимает, в чём причина такого поведения его Секки. — Я обещаю, не буду, — по щекам орудия градом текут слёзы, — не буду писать письма маме и Аой.        От услышанных слов подростка женщину передёргивает, а по её покрытым морщинами щекам также льются слёзы.       — Прости нас с Ханной, Харуки, — тихо шепчет бабушка. — Прошу, пожалуйста, прости. — Ято смотрит на женщину, но жалости, из-за того, что она плачет, нет. То ли Ябаку слишком очерствел, то ли эта женщина вовсе не раскаивается. — Это я, я виновата в том, что ты остался с ним…       Ято, может быть, ещё долго мысленно осуждал бы женщину, если бы Секки не повернул голову в её сторону. Взгляд парня на мгновение стал теплее, хоть красный окрас зрачков Юкине и не пропал.       — Он слышит нас, — тихо констатирует факт голубоглазый. — Юкине, ты действительно-действительно нечто.       Лицо у Бога поникшее, но глаза его «смеются» в глубине души, если у Богов таковая есть; Ябаку не может нарадоваться тому, что, возможно, ещё не всё потеряно и Секки сможет вернуться к нему. Это всё, чего Богу действительно хочется.       — Молодой человек, — снова отзывается бабушка, на что Ято кивает головой. — Скажите, пожалуйста, что с Хару? Сердце мне подсказывает, что вы знаете.       Ято собирается с мыслями, думая, что сказать. Бабушка же терпеливо ждёт, ведь японский этикет никто не отменял.       — Юки, — тихо, но так, чтоб женщина слышала, говорит Бог, — он на пороге того, чтоб потерять свою душу. — Глаза женщины становятся больше, а руки начинают лихорадочно трястись.        «Я не Харуки, я — Юкине», — звучит в ушах у женщины. — «Но как, как такое может быть?»       — Из-за того, что сейчас вспоминает свою человеческую жизнь, — продолжает Ябаку, а женщина в недоумении смотрит на него.       — Человеческую жизнь… что вы имеете в виду, молодой человек? — переспрашивает бабушка, а в её глазах цвета боярышника читается недоумение.       — Я вовсе не человек, Адзуса-сан, — взгляд Ято становится словно лёд, что пугает женщину. — Я Бог бедствий Ябаку. — После слов парня бабушку вновь передёргивает. Про Бога бедствий слышали все. — После своей смерти, Ха… Юкине, стал моим орудием.       — Спаси его… — сквозь слезы шепчет женщина. — Вы же Бог, Вы можете. — Ято только ведёт головой. — Почему Хару, он чем-то провинился перед вами? Харуки хороший мальчик!       — Не могу, — шепчет Ято сквозь зубы. — Он узнал своё прижизненное имя. А после такого орудия не выживают.       Женщина закрывает лицо руками, по её щекам бегут слезы:       — Нам остаётся только ждать, Адзуса-сан.       Женщина бездумно оборачивается к Богу.       — Вы правы, — негромко говорит Адзуса, — он славный парень…

***

POV Юкине

      Открываю глаза, взгляд врезается в белый потолок. Где я? Я…       Всё тело ноет, как будто я упал и сильно покалечился. Что происходит? Не спеша поднимаю правую руку вверх и замираю. От запястья к локтю она перебинтована, а в помещении стоит запах каких-то медикаментов. Но я… Почему я в больнице?       Поворачиваю голову вбок и вижу, что лежу на потёртом полу.       Опускаю руку, но та почему-то ударяется о деревянную поверхность, незамедлительно морщусь от пережитой боли. Нет, не больница это.        Паркет настолько старый, что кажется, будто это не жилое помещение, а заброшка какая-то. Мой взгляд приковывается к лежащим там же, на полу, листам бумаги. Что это?       Я протягиваю руку к одному из них и, цепляя пальцами, подтягиваю к себе.       Но моё внимание быстро отрывается от бумаги, стоит услышать звук открывающейся входной двери, а затем и грохот бутылок. Стоп. Бутылки? Сжимаю в руке исписанный лист, о котором от нахлынувшего на меня страха успел совсем забыть. Почему-то чувствую острую боль в области вен. Что происходит?       В голове острая боль, от чего я резко зажмуриваюсь. Не может быть…       — Почему… — тихо шепчу я. — Почему я? — Паника и страх завладевают моим рассудком. — Нет. Только не это!..       Надо спрятать, спрятать письма!       Как угорелый вскакиваю на ноги и быстро собираю валяющиеся на полу листы пергамента, не обращая никакого внимания на боль.       В коридоре слышна ругань, что может значить только одно: отец чем-то недоволен. Он всегда такой, но стоило маме уйти, забрав с собой сестренку, как родитель стал ещё бешенее, чем был.       Руки трясутся, я подхватываю последнее письмо, как вдруг слышу звук открывающейся двери. От испуга ноги подкашиваются. Нет, только не… Я падаю, а письма, наспех собранные мной, разлетаются в разные стороны. Только не это. Пожалуйста!       Боль от удара об пол вновь заставляет съёжиться. Но я оборачиваюсь и в мгновение замираю. Отец держит в руке одно из моих писем к сестрёнке. Вижу, он вчитывается, а моё сердце стучит где-то под горлом.       Лицо отца злое. Тело инстинктивно напрягается, и я тихонько отползаю назад, не сводя взгляд с родителя.       — Ах ты ж, дрянь мелкая, — сквозь зубы цедит он, при этом быстро сокращая расстояние между нами, — я говорил тебе, чтоб и думать забыл об этой шлюхе и её отродье! — Глаза его меня пугают. Я отвожу взгляд. Нет, мама и Аой. Мама… Не такая!       Отец с размаху бьёт меня ногой прямо в живот. Будто чувствует то, что я не согласен.       — Говорил?       Моё тело отлетает из-за удара, от чего я хребтом бьюсь об что-то угловатое, наверное, нижний кант письменного стола. В глазах рябит, боль настолько острая, что кажется, будто спиной напоролся на иглы. Нет, не сметь плакать! Не дождёшься!       Хоть убей меня, но мама не такая!       «Юкине!» — звучит в ушах мелодичный мужской голос, но… чей он? Этот красивый голос, он не только зовёт, обладатель его явно взволнован.       Отец снова нещадно наносит удары. Неужели голос мне померещился? Возможно, я ведь…       — Хару! — как будто назло орёт мужчина, а голос, который я слышал, пропадает. Я не Юкине! Тогда кого он звал? Кто тебе нужен?!        Снова удар прямо в кость. Я хватаюсь руками за ногу, боль жгучая, из-за чего инстинктивно потираю рукой место, в которое отец пнул меня, пытаясь подуть, но это не помогает.       — Чтоб я больше не видел, что ты, мелкая дрянь, пишешь эти чёртовы писульки! — ещё больше злится он и в секунду хватает меня за волосы. — В глаза смотри, Харуки, будь мужиком! А то этот инкубатор тебя как бабу воспитал!       Я и вправду поднимаю взгляд. А отец отпускает мои волосы. Убил бы, но не хочу становиться преступником.       — Инкубатор? — не выдерживаю, от чего отец нагло улыбается. Ненавижу! — Сам ты, чёртов инкубатор! — бубню я. — Сколько раз? — перехожу на крик, а ухмылка сползает с отцовского лица. Я подрываюсь с места и хватаю его за грудки. Плевать на боль, плевать на всё… Мама не инкубатор! — Сколько раз ты предал маму? На пальцах не сосчитать! А ещё смеешь так о ней говорить? Не позволю! — по щекам градом текут слёзы. Но я не отвожу взгляда от этой нечисти. — Не смей обижать маму, ты и волоска её не стоишь!       Злость переполняет мою душу, ненавижу-ненавижу-ненавижу!       — Щенок! — звучит над самым ухом. — Ты так защищаешь эту блудную дрянь.       Удар приходится прямо в солнечное сплетение, от чего перед глазами мгновенно темнеет, а я сгибаюсь вдвое от повторной вспышки боли.       — А теперь слушай сюда! Не поверю, что ты отключился, Хару. — Слышу, он сдавленно смеётся, чёртов садист. — Уж больно ты вынослив. — Чувствую, как отец ударяет меня по лицу, но открывать глаза просто не хочу.       «Юки…» — как гром среди ясного неба снова звучит этот голос, испуганный, но полный какой-то… нежности.       Я мгновенно открываю глаза в попытке найти того, кто зовёт. Никого, кроме отца, в комнате и близко нету.        Ради всех богов, кого ты зовёшь? Кто такой этот человек? За что? За что мне всё это? Неужели я настолько провинился перед богами в прошлой жизни?       — Я прав, ты и правда вынослив, — снова ухмыляется отец, — весь в меня.       Мужчина проводит тыльной стороной ладони по моим волосам, но это ни капельки не успокаивает. Наоборот, зубы сжимаются от злости.       — Ни за что, — тихо шепчу я, едва шевеля губами, отчего отец приближается ко мне. По-видимому, для того чтобы расслышать мой голос. Хочешь? Тогда слушай! — Я не хочу. Я лучше умру, чем буду похож на тебя!        Глаза мужчины наполняются кровью, таким злым я его ещё не видел никогда! Мне страшно, настолько, что меня потряхивает. Но… но я не отступлю, поздно уже! От страха я закрываю глаза, морально готовясь к новой порции брани и побоев.       Странно… ничего не происходит! Почему, почему он не реагирует? Неужто задумался над тем, что не прав?        Я выпрямляюсь, держась за корпус. Тихо, слишком тихо. Отец, почему он не реагирует? Не восхищается моей выносливостью? Я боюсь, очень-очень боюсь, но всё же открываю глаза.       Взгляд фокусируется спустя секунды две, а после… меня пробивает дрожь. В правой руке у него н-н-нож!       От страха я не успеваю среагировать, и большой столовый нож оказывается у моего горла. Губы отца растягиваются в ухмылке. Нет, он же не может меня убить. Папа — это же… несмотря ни на что, он не… не может так поступить?.. По щекам бегут слёзы, а спину покрывает холодный пот.       Отец надавливает остриём ножа на горло, отчего в области соприкосновения лезвия и кожи я ощущаю режущую боль. Пожалуйста, спасите. Кто-нибудь, спасите!       — Прошу… — сквозь слёзы шепчу я, а отец насмешливо смотрит мне в лицо. — Умоляю, не надо! Я-я не хотел… — он смотрит в мои глаза, кажется, поскольку из-за пелены слёз и сильной паники, вперемешку со страхом, я чётко не вижу.       — Не хотел? — словно змей шипит мужчина. Я слабо киваю, отчего чувствую, как лезвие ножа впивается в мою шею ещё сильнее. — Не хотел он, — слышу, что отец улыбается снова, — а я тебе не верю, — голос становится тише, — Хару, собаке веры нет!       — Я обещаю, не буду…       Что я делаю?! Он смотрит на меня, как будто выжидает, хотя почему как будто? Так и есть! Щёки в мгновение опять выжигает влага: Боги мироздания, ответьте, почему я такой слабак? ПОЧЕМУ, ПОЧЕМУ ИМЕННО Я?!       — Не-не буду… — губы, как и всё тело, предательски дрожат, — писать письма маме и Аой.       Что, что я натворил? Я предал, предал себя! Слабак, я — слабак!       В глазах напротив вижу, кажется, огонь, но такого не может быть! Что происходит? Отец убирает нож:       — Ты прав, Харуки, ты больше не напишешь эти письма, — будто выплёвывает он. От его слов становится страшно. — Никогда!       — Чт-о… — тихо произношу я, но договорить не успеваю, поскольку затылок пронзает тупая боль, а в глазах темнеет. Он меня ударил? Но… Тело почему-то становится ватным, и я проваливаюсь во тьму. Так мне и надо. Я слабак, чёртов слабак!