Сборник: Города

      Александр медлит, прежде чем осторожно и ласково огладить бледное бедро, сжать чуть сильнее, то тут, то там, помечая свое присутствие прикосновениями. Касается губами часто вздымающегося от дыхания живота, трется щекой о подтянутые и крепкие мышцы пресса, обжигает дыханием, не прекращая лихорадочных движений ладонями по чужому телу. Осторожничает даже с излишком, не торопится, разогревает постепенно, прерываясь на внимательные взгляды в сторону любовника, с трепетом улавливая каждую эмоцию. - Ты уверен? – спрашивает уже не в первый раз, все еще сомневаясь в принятом ими накануне решении. Давить не хочет, сомневается, пускай и жажда чего-то нового и необычного подталкивает, мотивирует даже больше, чем короткие удовлетворенные выдохи. - Да, Саша, я уверен, - твердо отвечает Московский, но Петербург слишком хорошо его знает, чтобы не различить крохотные нотки сомнения и чего-то еще, чему он пока не нашел объяснения. Москва под ним вздрагивает, когда он ребром ладони задевает эрегированный член. Молчит даже больше обычного, взгляд отводит, жмурится. Ноги, правда, не сводит, позволяя Романову делать с собой все, что душе того угодно. - Мы можем как обычно. - Нет, не останавливайся, - скалится Михаил, прикрывая глаза и сосредотачиваясь на ощущениях. Саша качает головой раздосадовано, поджимает тонкие губы и вновь принимается за прерванное занятие, покрывая сильную грудь поцелуями, спускается ниже, мнется, не решаясь сразу открыть флакон со смазкой. Все выглядит слишком безрассудным, чтобы было так просто.       Он ведь и правда предпочел бы быть вжатым в простыни любовником. Подставлялся бы отзывчиво, с жаждой почувствовать Москву в себе, ощутить его сильные движения внутри. С ума бы сошел, ведь каждый раз – как первый. Столь же яркий, оглушительный, невероятный. Московский восхитительный любовник, способный удивлять его даже спустя столько лет их затянувшегося романа. С ним всегда хорошо, но сейчас – страшно. Непривычно и опасно. Миша рассказывал о временах, когда Орда жег русские земли и брал дань не только золотом, вскользь, но Александр и сам прекрасно дорисовывал некоторые детали в рассказе. Знал, как это бывает, благо лишь понаслышке. Сочувствовал, да только Москва вряд ли нуждался в этом. Любимый в принципе себя никогда не жалел. - Миш, я чувствую твое напряжение, давай как обычно, - фыркает Петербург, отстраняясь и усаживаясь между разведенных ног Михаила. Бездумно крутит уже наполовину использованный флакон со смазкой, теребя дозатор пальцами. Если Миша и говорил, что все решил и им обоим будет хорошо, то он точно забывал, как Романов хорошо умеет читать между строк. - Саша, - тяжело выдыхает Московский, садясь на кровати и ловя смущенное лицо Александра ладонями, успокаивающе поглаживая алеющую щеку, - все хорошо, мне все нравится, не останавливайся, я хочу, чтобы мы попробовали.       Целует коротко, умиротворяя бурю сомнений внутри. Петербургу хочется смеяться, ведь единственный, кому сейчас нужна поддержка – это Москва, а он вновь берет на себя эту роль, превращая их постель в алтарь жертвенности. После поцелуя сомнения не уходят, но значительно притихают, позволяя Александру все-таки вылить на ладони холодного силиконового геля, растереть между тонких изящных пальцев, подготавливая и согревая. Миша опускается на простыни обратно, удобно подкладывает подушку под поясницу и только шире разводит ноги. Ждет, не торопит стушевавшийся Петербург, и Саша не может сдержать слез, собирающихся в уголках глаз от переполняющих его эмоций. Так сильно любить, казалось, просто невозможно, но Московский вновь и вновь заставляет его сердце захлебываться в крови и чувствах.       Александр едва дышит, когда касается сжатого сфинктера пальцами, кружа вокруг и неотрывно следя за выражением лица возлюбленного. Толкается внутрь первым пальцем осторожно, нажимая едва-едва и проникая внутрь, двигаясь постепенно, не торопясь.       Выражение лица Москвы совершенно нечитаемое, но уверенность во взгляде видна достаточно хорошо, и Саша склоняется над пахом, обжигает горячую головку дыханием, прежде чем привычно пропустить за щеку. Углубляется с каждым движением головы, сосет старательно, со всей отдачей, чувствуя облегчение, когда слышит первый приглушенный хриплый стон. Пропускает в глотку, сокращаясь горлом вокруг, пока добавляет второй палец, подготавливая. Добавляет смазки, не забывая двигать головой, касаясь кончиком носа жестких волос. Льет с излишком, опустошая флакон, но совершенно не жалея об этом. Москву под ним выгибает, он сам подается бедрами навстречу, толкаясь в жар чужого рта и едва ли не трахая Романова в податливое горло.       Не замечает, когда его растягивают уже три изящных тонких пальца, погружающихся внутрь по первые фаланги. Подготовка затягивается, и Московский нетерпеливо шипит, теряясь в ощущениях и пересиливая внутренний страх, собирающийся где-то в области живота. - Саша, уже можно, давай.       Александр отстраняется с громким чмокающим звуком, растягивая от головки до своих губ ниточку слюны. Выглядит восхитительно, лучше, чем когда-либо, бросая мутный от возбуждения взгляд серых глаз прямо в лазуритовые. Подтягивается выше, облизывает губы, слизывая остатки естественной смазки, прежде чем невесомо коснуться ими чужого лица, трепетно, успокаивающе. Москва выглядит достаточно серьезным, обхватывает его за ягодицы и притягивает к себе ближе, жмурясь от ощущения скользнувшего мимо цели члена, лишь потершегося о ложбинку.       Саша согласно кивает, обхватывает собственную эрекцию рукой и направляет себя внутрь, проталкивая в жар нутра головку и не сдерживая громкого, откровенного стона, когда его обжигает так сильно и хорошо. Не торопится, двигается медленно, на пробу, входя лишь наполовину. Дрожит, едва ли удерживая себя на трясущихся руках. Новизна момента дурманит больше, сковывает невидимыми цепями, и он забывается, когда удается войти до конца.       Замирает, смаргивая редкие слезинки и капая солью на грудь Московского. Ластится к протянутой к его лицу ладони, трется об неё, словно кот. Хорошо, жарко, невероятно. Сам Москва – невероятный. - Ну, давай, - шепчет Московский, и голос дрожит, теряется в каких-то совершенно противоречивых чувствах. Александр смотрит внимательно, делает пробное движение бедрами, вновь не удерживаясь от короткого стона. Набирает темп постепенно, опирается на локти, прижимаясь к Москве ближе, целует голодно, нетерпеливо, покусывая мягкие губы. Ловит хриплые выдохи, улыбается, пробираясь ладошкой между их телами и обхватывая ствол Михаила, лаская уверенно и сильно, как тот любил. Понимает, что что-то не так, достаточно быстро, ощущая, как плоть в его руках обмякает, уменьшается. Замирает сразу же, покидая тело любимого и с ужасом заглядывая в родные голубые глаза. - Больно? Миша, я… - бормочет слишком неразборчиво, и гладит-гладит-гладит, стремясь подарить лишь успокоение, умиротворение, извинения. Чувство вины берет за горло, сдавливает прямо там, под кадыком, и Петербургу действительно страшно, что он сделал что-то совсем не так. - Нет, Саш, ты умничка, ты у меня самый хороший, - дрожащим голосом успокаивает Москва, натягивая на губы слишком неестественную улыбку. Поддерживает даже тогда, когда помощь нужна ему самому куда больше, чем растерявшемуся Александру. Позволяет обнять себя, прижимаясь щекой к чужому плечу и успокаивая дыхание и дрожь, овладевшую им во время всего процесса. Переоценил собственные силы, не рассчитал, дал воспоминаниям вновь всколыхнуться где-то глубоко внутри, разгореться пожаром, уничтожая изначальную уверенность в том, что все пройдет как надо и они смогут справиться с этим. Сам ведь предложил, посчитав хорошей идеей поменяться ролями. Романову ведь тоже нужно, он знал это, пускай Саша и не просил никогда. За него решил, и так по-глупому просчитался. - Прости, я… - Т-ш-ш-ш… - не дает потоку извинений вылиться наружу, прижимая к себе теплого и родного Сашеньку, - ты ни в чем не виноват, хорошо? Ты все делал правильно. - Тебе было плохо.       Не вопрос, а лишь констатация факта. Михаил не спорит. Было действительно хреново, но вины Петербурга в этом не было. Совсем. - Я просто не смог, - признается честно, пряча нервную улыбку, как защитную реакцию, в сгибе между шеей и плечом Александра. - Зачем тогда, Миша? – поджимает губы Романов, мысленно ругая и опустошая себя, даря всю возможную ласку нежными касаниями ладоней обнаженного тела. Льнет, выражая всю свою безграничную любовь одними лишь действиями. - Я был уверен, что тебе это нужно. - Почему ты просто не спросил об этом меня? – признание бьет прямо в цель, поражает, оглушает, - мне не нужно было этого, Миша, мне с тобой хорошо так, как есть, ты слышишь меня?       Чувство вины сворачивается в груди змеиным клубком. Александр не может понять, что сделал не так, чем мог натолкнуть Московского на подобные мысли, и это – ужасает. Миша не хотел, он действительно не хотел, просто жертвовал собой в очередной раз ради Петербурга. - Прости, - извиняется искренне, упиваясь отдаваемым теплом и широко раскрывая глаза, не давая слезам появиться в собственных глазах.       Романов поплачет за них двоих.