Сборник: Города

      Сказки от дядюшки Святогора Рюриковича страшные, парализующие ужасом, но до того интересные, что Петербург все-таки слушает, внимает каждому слову, глаза свои детские держит широко-широко раскрытыми, под одеяло не прячется даже. В рассказах Великого Новгорода всегда кто-то умер, а его внутренностями нарисовали картину на свежей молодой травке или вытоптанном мужьями снеге. В кошмарах Саши все настолько реалистично, что он отчасти участник тех самых событий, невольный, любопытный и напуганный.       Во снах на снегу цветут алые розы, красивые таки. Петербург такие любит, любуется невольно, да на холст небрежный художник бросает чью-то голову. Его, кажется, снизу-то не видать совсем, не разобраться. Саша просыпается с криком, подскакивает на постели, дрожит, пот холодный со лба стирает и долго думает. После пробуждения страшные сновидения стираются, мутнеют, покрываются невзрачной пеленой. Он, может, и хотел бы запомнить увиденную картинку ярко и точно, ведь все, что дается – это урок. Урок о том, что не надо слушать сказки дядюшки Святогора Рюриковича, а лучше послушать строгого учителя Москву, о том, что знать хорошо, а что плохо.       Шлепает босыми ногами по холодному деревянному паркету, пьет прямо из кувшина, жадно, едва ли не полностью опустошая. Волосы растрепанные зачесывает изящным движением, сдувает с лица лезшие в глаза кудри, хмурится. От кошмаров спасение есть, но оно злое, ругающееся, и подобное не приветствует. Иногда, правда, милость учителя снисходит до мальчика, и он решает попытаться вновь, уповая на свою удачу.       Темные коридоры дворца совсем не пугают, наоборот, скрывают от вездесущей стражи и нянечек. Ныряет в несколько поворотов, тут ведь недалеко совсем, по соседству. Прошмыгивает в освещаемой тусклой масляной лампой кабинет Москвы, мнется возле дверей, едва успев тихо прикрыть тяжелые ставни. - Иди спать.       Голос у учителя уставший, раздраженный. Он даже не поднимает взгляда, пишет что-то на пожухлом пергаменте, чертыхается и зачеркивает, едва ли не разливая баночку чернил, так резко размахивая руками. - Михаил Юрьевич, - канючит Сашенька, голову понуро опускает, носом шмыгает, и ведь актер прирожденный, знает, на какие точки давить, - можно я тут посижу немножечко? - Нет. - Пожалуйста. - Ты меня вывести хочешь?! – поднимает голос Московский, взглядом испепеляющим впивается, бумагу в руках сминает и рвет, бросая прямо на пол. Саша губу закусывает неловко, вздыхает тяжело, осознавая, что наставник не в духе совсем, не пустит сегодня, сколько слезу не дави. Кивает послушно, за двери выходит и недовольно фыркает. Жалко ему, Московскому, что ли? Мог бы и пустить на кресле калачиком свернуться, Саша ведь тихонечко совсем, как мышка. Не помешал бы, а тот снова ругается, кричит без повода, и это почти обидно.       Обидно так, что если он сейчас же не съест свой любимый десерт, то расплачется уже по-настоящему.       На кухню путь долгий, извилистый. Саша крадется аккуратно, мерзнет в одной ночной рубахе, оглядывается постоянно, и дышит тихо-тихо, боясь привлечь к себе внимание. Проскальзывает в крыло для прислуги по тайным ходам, которые ему показал сын одного из пекарей, работающий с отцом. Спускается по грязной и извилистой лестнице, прошмыгивает на кухню, где под утро уже кипела работа. - Ой, кто это к нам пожаловал? – с ужасом выдыхает одна из служанок, едва поднос не роняет. Саша дарит ей одну из самых очаровательных улыбок, раскланивается в приветственном реверансе игриво, заискивающе, щеками алеет. Девушка теряется от такого, все слова забывает, кланяется уже неистово, дрожит немного и Александру даже жаль её, но себя всё еще больше. - Есть ли что-нибудь из десертов уже готовое? – интересуется, ресницами пушистыми хлопает, и девушка тут же кивает, машет рукой, за собой зовет. Романов и идет, садится прямо за один из столов, где своего часа ждали первые заготовки. Тарелка опускается перед ним почти мгновенной, и любимый лимонно-ореховый пирог столь ароматно пахнет, что рот непроизвольно наполняется слюной.       А первый кусочек тает во рту, обжигает, и Александр беспомощно открывает рот, стараясь остудить и не навредить, сходящему от температуры блюда, языку. - Александр Петрович, ну что же вы, он же только из печи, - кудахчет добрая девушка, чашу с холодной водой протягивает, и Романов тут же за неё хватается, пьет, спасаясь. - Благодарю, - улыбается лучезарно, и служанка невольно тает, улыбкой расцветает, уходит куда-то, оставляя его одного и не смея тревожить более. Петербургу она и не нужна, ему нужен еще кусочек, и он успевает отломить десертной вилочкой, прежде чем ухо обжигает болью от чьей-то хватки. - Вот ты где, - шипит знакомый голос, и Саша дергается, хнычет, хватается за удерживающую его руку, - я сказал тебе идти спать!       Московский скалится, хмурится грозно так, что Петербургу немного стыдно. Совсем чуть-чуть, ведь не в первый раз Москва ловит его на дворцовой кухне посреди ночи, раскрывая его маленький секрет. Первое время Романов сокрушался, что Михаил расскажет кому-нибудь о его постыдной тайне, но обнаружив, что даже император не ведает, успокоился. Рвался отведать ночного десерта вновь и вновь, попадался, но ни капельки не сожалел о своем проступке.       А вот о том, что в этот раз не успел съесть даже половины – сильно.       Москва уводит его с кухни, тащит и ворчит. Ворчит и тащит. Александр не слушает почти, но лицо его полно скорби и сожаления. Не взаправду ведь, но с Московским нельзя иначе. А то мало ли… Он его в спальне запирать решит начать.       Михаил Юрьевич ведь всегда такой – контролирующий, оттого и проснуться в одиночестве для него тяжкое испытание, особенно, когда засыпал с кем-то любимым и родным под боком. Шарит спросонок ладонью по кровати, еще хранящей тепло лежавшего рядом тела, хмурится и открывает глаза. На часах около трех, и Саша наверняка где-то в квартире, быть может, вышел по нужде, и Московский невольно задумывается, как не проснулся, когда Романов решил отлучиться. Садится на постели, вглядывается в темноту коридора и понимает, что все не так просто. Петербург явно приложил усилия, стараясь его не разбудить, а значит, искать его можно лишь в одном месте.       Недовольно встает с постели, потягивается, накидывает рубашку на голое тело, поднимая с пола и хоть как-то стараясь согреться после того, как вылез из-под одеяла. В последнее время у них обоих график был довольно напряженный, работы много, и Александр нервничал. Не говорил об этом, но Миша видел. Знал, как облупленного.       Спускается на первый этаж в полной темноте, едва не пропустив ступеньку. Крадется, будто вор, ориентируясь на собственную совершенную память. Ладонью нашаривает переключатель и яркий желтый свет озаряет кухню, бьет в глаза, заставляя зажмурится. Однако, картина вполне очевидна.       Саша едва ли не давится шоколадом, роняя плитку из рук. Закрывает глаза ладонью, шипит возмущенно, как вампир, пойманный со своей жертвой. Мише забавно. - Вот ты где, - улыбается, совершенно не смущаясь и не скрывая своей смешливости. Саша презрительно выгибает тонкие брови, демонстративно отправляет кусочек шоколада в рот и запивает ароматным чаем. За ухо бы оттащить обратно в постель, да не получится уже – Петербург может и пальцы отгрызть, если попытаться. Взрослый уже совсем, спесивый, его только тронь. - Пошли спать, Саш, - приходится уговаривать, но Москве не жалко. Хотя руки так и чешутся. - Иди, - фыркает Романов и отворачивается, уличенный в своей маленькой слабости уже в который раз. Московский тяжело вздыхает, подходит ближе и ласково касается волос, треплет, целует взлохмаченную макушку. Петербург тает, как и кусочек шоколада, между его пальцев. - Я пока не хочу, Миш, - сдается, отзывается уже теплее, радушнее, и Миша понимает, что выбрал верную тактику. Наклоняется, перехватывая сладость из тонких пальцев губами, облизывает подушечки, и дрожь в теле Романова – не мираж. Александр удивляется, смотрит уже на него, а не в какое-то скучное окно, и румянец залегает на его бледных щеках. - После вас, - игриво выгибает брови Московский, тянет за запястье за собой, и в этот раз Петербург слушается, встает со стула и следует за ним.       Ведь ему не так уж и нужны сладости, когда Москва впускает его в свое сердце.       И в постель.