Глава 13
23 сентября 2025 г., 10:56
Снег искрился так ярко, что глаза щипало. Мороз щипал щёки, дыхание вырывалось облаками пара.
Я только вышла во двор, когда услышала громкий окрик:
— Ри-Ри! Лови!
Не успела оглянуться, как что-то белое и холодное ударило меня в плечо. Снежок распался крошками, осыпав мой капа с меховой оторочкой.
— Клод! — возмутилась я, но голос мой предательски дрогнул от смеха.
Брат уже лепил следующий ком. Щёки у него горели, волосы растрепались, а глаза сверкали азартом. На ресницах у него поблёскивали снежинки, будто мелкие кристаллы.
Честное слово. Ребёнок.
— Это вызов, сестрица! Герцог Сайрес не сдаётся без боя!
Я нагнулась, снег приятно заскрипел под пальцами, холод мгновенно обжёг ладони. Я сжала ком и метнула его в Клода. Попала прямо в грудь.
— Ах! — он театрально завалился назад в сугроб, раскинув руки. — Смертельное ранение! Я повержен!
Смех сорвался с моих губ неожиданно звонко, так что даже сама удивилась. Когда в последний раз я смеялась так свободно? Без маски, без игры, без страха?
Братец, конечно, не собирался сдаваться. Он вскочил, отряхнулся и кинул сразу два снежка подряд. Я закричала и метнулась к мраморной статуе, укрывшись за её каменным плечом. Снежки ударились о камень и разлетелись осколками.
— Нужен союзник! — крикнул Клод, оглядывая двор. Его взгляд упал на фигуру у конюшни. — Аарон! Идёшь со мной против неё?
Я высунулась из-за укрытия.
— Или с дамой против самоуверенного герцога! — выкрикнула я, чувствуя, как азарт разгорается внутри.
Аарон стоял неподвижно. Чёрный плащ, руки скрещены на груди, пар клубился над его плечами, словно туман. Взгляд спокойный и тяжёлый. Он смотрел так, будто мы были детьми, играющими в глупые игры, и я почти уверилась, что он отвернётся.
Но вдруг он наклонился, зачерпнул горсть снега и сжал её в ладонях. Белый ком блеснул в его пальцах. Его глаза на миг задержались на мне — тяжёлые, испытующие, будто спрашивающие: «Ты этого действительно хочешь?»
И прежде чем я успела ответить, снежок полетел… прямо в Клода. И попал ему прямо в его аристократическое лицо.
— Эй! — брат вскрикнул, отплёвываясь. — Предатель!
Я расхохоталась. Настоящим смехом, до слёз, так что морозный воздух обжёг горло. Клод кинулся на нас с целым запасом снежков, и двор наполнился криками, смехом, хрустом шагов по снегу.
Аарон больше не бросал снежков. Он стоял чуть в стороне, но рядом. Его губы оставались суровыми, но я заметила, как уголок едва заметно дрогнул. Совсем чуть-чуть.
Этого хватило, чтобы я почувствовала странное тепло внутри.
В этот момент я поняла: даже самые холодные стены могут дать трещину. Нужно лишь найти правильный удар.
Смех рвался сам собой — звонкий, чистый, как хруст снега под сапогами. Я смеялась так, что даже щёки заболели, а холодный воздух жёг лёгкие.
И вдруг меня пронзила мысль: когда я в последний раз смеялась вот так?
В прошлой жизни всё было иначе. Там мой смех был как маска — натянутый, фальшивый, чтобы угодить, чтобы скрыть слёзы. Там, в золотой клетке дворца, я научилась улыбаться, когда внутри умирала. Даже мой хохот тогда звучал чужим, резким, будто принадлежал другой женщине.
А здесь… я всего лишь маленькая девчонка, кидающаяся снежками со своим братом. Мир на миг перестал быть ареной, где я должна выживать. И от этого мне стало невыносимо легко — и страшно одновременно.
Я бросила ещё один снежок, и Клод, смеясь, упал в сугроб, размахивая руками, будто сдаётся, изображая поражение. Его смех был громким, тёплым, как костёр в зимний вечер, и заразителен, чист, он щекотал сердце, которое я уже давно считала каменным.
Оглянувшись, я поймала взгляд Аарона. Он всё ещё стоял чуть поодаль, молчаливый, серьёзный, словно чужак среди нашей зимней кутерьмы. Но я видела — он сделал выбор. Один-единственный снежок, запущенный в Клода, был больше, чем просто шутка. Это был крошечный мост между нами.
И я поняла: в прошлой жизни у меня никогда не было шанса строить такие мосты. Я всегда жила среди стен, ловушек, масок. А сейчас… сейчас у меня есть шанс.
В прошлой жизни мы были врагами. Его клинок принёс мне горе, и я поклялась, что никогда этого не забуду. Но сейчас я видела перед собой шестнадцатилетнего юношу, не чудовище. И я знала: если он способен хотя бы раз бросить снежок ради игры — он способен и на большее.
Я смеялась, и этот смех был моим клятвенным обещанием самой себе: в этой жизни я найду место, где можно смеяться по-настоящему. И я заставлю даже тех, кто привык быть камнем, хотя бы раз дрогнуть.
Я смеялась до слёз, задыхаясь от мороза и собственного веселья. Даже волосы выбились из-под косы и липли к щекам, но мне было всё равно. В этот миг я жила — легко, свободно, будто прошлой жизни никогда и не было.
Мой смех стих, уступая место холодной ясности. Я нагнулась, подняла с земли комок снега и задержала его в ладони. Холод жёг пальцы, но я крепко сжала его — как клятву.
Да, именно так. Маленькими шагами. Игрой, улыбкой, шуткой. Я заставлю тебя быть рядом, Аарон. Ты даже не заметишь, как станешь моим щитом.
Я разжала пальцы, и снег рассыпался блёстками на ветерке. И в этот миг я знала: игра началась.
Когда смех стих, мы втроём направились к усадьбе. Снег скрипел под сапогами, дыхание поднималось в морозном воздухе лёгкими облаками. Клод всё ещё шутил и пересказывал, как он «героически пал под градом снежков», а я лишь улыбалась, кивая в такт его словам. Но мысли мои уже были далеко.
У входа Клод хлопнул Аарона по плечу, смеясь:
— Признайся, ты специально поддался! Иначе я бы точно оказался лицом в снегу первым.
Аарон молча качнул головой, уголок губ едва дрогнул, и он прошёл мимо нас внутрь. Клод пожал плечами и побежал следом, а я задержалась.
Сад снова окутала тишина. Я вдохнула глубоко, чувствуя запах морозного воздуха и хвои, и только тогда позволила себе немного расслабиться.
Сегодня я сделала то, что ещё вчера казалось невозможным. Сумела заставить его откликнуться. Пусть не словом, не улыбкой — всего лишь жестом, но это был ответ. Снежок в мою сторону, шаг навстречу.
Я подняла взгляд на зимнее небо.
— Первый шаг, — прошептала я в пустоту, чувствуя, как слова превращаются в пар.
В прошлом мы с ним стояли по разные стороны. Тогда между нами была кровь и ненависть. Но сейчас всё иначе. Я знаю его конец. Я знаю его силу. И я знаю, что если хочу выжить, мне нужен именно он.
Мой враг, мой союзник, мой будущий щит.
Лёгкая улыбка скользнула по лицу. Ещё немного — и он даже не заметит, как станет частью моего мира.
Снег заскрипел где-то за спиной — наверняка это сэр Люк, всегда тенью следящий за мной. Я не обернулась. Просто медленно пошла к усадьбе, оставляя за собой узкую тропинку следов.
Сегодня я смеялась. Но завтра — буду играть.
Я бросила последний взгляд на сад, на хрустящий под луной снег, и перед внутренним взором встал его силуэт — прямой, уверенный, холодный. Аарон.
Он всегда держится особняком, будто волк, пришедший с севера. Одинокий, настороженный, готовый рвать, если приблизишься слишком близко.
Но я знала: волка нельзя победить силой. Его можно только приручить.
Я сжала ладони в рукавах капа и шагнула в тёплый свет усадьбы.
Сегодня это была игра в снежки. Завтра — игра в доверие.
А однажды именно он станет той стеной, за которой я выживу.
***
Коридоры усадьбы тянулись длинными, пустыми жилами. Я шла медленно, не разбирая дороги, словно позволяя дому вести меня самой. Половицы скрипели под ногами, а ветер за стенами выл тонкой песней, будто звал куда-то в ночь. Ночь. Я снова не спала. Прошёл год, но я всё ещё не могла спокойно засыпать. Только в Академии, за её стенами, я находила покой. Там сны не тревожили меня, и тьма ночей была безопасной. Но стоило лишь выйти за пределы учебного заведения — кошмары возвращались. И теперь они изменились. В каждом из них была одна и та же фигура. Мэвел. Он стоял надо мной, весь в моей крови, и поднимал свой меч для последнего удара. Его тень тянулась во тьму, и я просыпалась с криком, вся в холодном поту, с дрожью по телу. Опять. Вдруг я остановилась у двери, которую не помнила. Тяжёлая, с потемневшей бронзовой ручкой, она казалась забытым входом в иной мир. Лунный свет, пробивавшийся сквозь высокое узкое окно в коридоре, упал на её поверхность, будто сам дом выделил её для меня. Я толкнула створку. Петли протяжно заскрипели, и в лицо дохнуло холодом — густым, застоявшимся, с запахом пыли и старого дерева. Комната была наполнена тенями. Воздух здесь стоял неподвижно, будто веками никто не осмеливался тревожить её. Вдоль стен тянулись силуэты картин, накрытых белыми полотнищами. Тяжёлые, пыльные ткани висели, как саваны, и казалось, что под ними скрываются призраки прошлого. Я осторожно потянула за край ближайшей — и под ним открылся знакомый лик. Мама. Молодая, сияющая, с улыбкой, что могла согреть даже самую промозглую зиму. Моё сердце болезненно сжалось, дыхание сбилось. Я поспешно накрыла полотно обратно, будто боялась, что от моего взгляда воспоминание рассыплется в прах. Я пошла дальше, скользя пальцами по холодным тканям, и взгляд мой упал на самую большую картину. Она висела в центре, как сердце этой комнаты. Её тоже скрывал белый саван. Я потянула ткань — и она тяжело соскользнула вниз, подняв облачко пыли. Луч луны из окна полоснул по холсту, высветив лица. Я застыла. Передо мной была семья. Отец — статный, величественный, с суровым взглядом, в котором читалась сила и ответственность рода. Мама — нежная, красивая, с мягкими глазами, излучающими тепло. Она сидела, держа на руках ребёнка — меня, совсем маленькую, с крошечными пальцами и наивной улыбкой, ещё не знавшую горя. Рядом стоял Клод — ещё мальчишка, но уже выпрямленный, с тем самым упрямым выражением лица, что было ему свойственно всегда. В груди кольнуло. Моё дыхание сбилось, и я протянула руку к лицу матери на холсте, боясь прикоснуться, словно от одного касания всё это исчезнет. — Мама… — вырвалось шёпотом. Её взгляд с картины был живым. На миг мне показалось, что она сейчас улыбнётся и позовёт меня по имени. Я сделала шаг назад — и только тогда заметила фортепиано. Тёмное, старое, с клавишами, потемневшими от времени. Оно стояло в центре, словно алтарь памяти. Я подошла ближе. Провела пальцами по крышке, оставив дорожку в толстом слое пыли. Запах старого лака и холодного дерева ударил в нос. Я подняла крышку и нажала одну клавишу. Глухой, дрожащий звук разлетелся эхом, будто сама комната откликнулась. В этом звуке было что-то печальное, почти плач. И тут перед глазами встало воспоминание: её руки поверх моих, её голос — мягкий, тёплый: «Музыка — это тоже язык, Рия. Иногда он скажет больше, чем слова». Глаза защипало, слёзы предательски блеснули. Я прижала ладони к холодным клавишам, чувствуя, как дрожь проходит по телу. — Я помню, мама, — прошептала я. — И я не позволю, чтобы о тебе забыли. Комната молчала. Лишь ветер за окном подвывал, но внутри меня стало светлее, будто кто-то зажёг свечу прямо в сердце. Эта картина. Этот инструмент. Всё здесь было живыми свидетельствами того, что у меня когда-то была семья. Настоящая. И теперь я знала: среди холстов и пыли я нашла своё тайное место силы. Я отступила от картины, прижимая руки к груди. Сердце билось так громко, что казалось — его услышит весь дом. Но никто не знал, что я здесь. Никто не слышал этот глухой звук клавиш. Никто не видел лица моей матери, озарённого лунным светом сквозь пыльное окно. И пусть так и останется. Это будет моё место. Моя память. Мой тайник, куда я смогу приходить тогда, когда станет невыносимо носить маску. Снова коснулась холодных клавиш — на этот раз молча. И, развернувшись, тихо вышла, закрыв дверь так же осторожно, как открыла. Теперь эта комната стала моей тайной. Моим убежищем. Моим напоминанием, что у меня есть корни, ради которых стоит идти дальше.***
Пионы. Эти цветы всегда были для меня символом матери. Белые, розовые, алые — они росли повсюду в нашем саду, превращая его в море нежного шёлка и аромата. Я помню, как в детстве бегала среди этих кустов, пока мама смеялась и поправляла мне сбившиеся косы. Пионы были её радостью, её дыханием, её отражением в этом холодном мире. Теперь же осталось лишь несколько кустов, упрямо пробивающихся сквозь зиму и годы забвения. Элен и старый садовник заботятся о них, как о драгоценности. Когда первые бутоны раскрываются, их срезают и несут только в мои покои. Больше в доме их не увидишь — отец запретил украшать усадьбу пионами. Он много чего запретил после её смерти. Музыку. Праздники. Смех. Дом стал похож на мавзолей. В нём исчезли не только цветы, но и сама жизнь. Мамы не стало шестнадцать лет назад… нет, здесь — только шесть. Для меня прошли годы и целая жизнь, а для них — всего несколько зим. Сложно держать эти два времени в голове сразу. Иногда я путаюсь, и сердце колет от того, что приходится заново переживать потерю, которая для меня уже была прожита и оплакана. Отец изменился. Он запер в дальних комнатах все её вещи, картины, инструменты — словно хотел похоронить её память вместе с её телом. Запер — и больше не возвращался туда. Может, для него это был единственный способ выжить. Но для меня — это было предательство. Потому что вместе с воспоминаниями о ней умер и сам дом. Я часто думала: как один человек может так менять мир вокруг себя? И каждый раз приходила к одному ответу: мама была тем человеком. Её смех делал стены теплее. Её голос превращал обычный ужин в праздник. Её прикосновение возвращало отцу мягкость, которую сейчас я даже не могу себе представить. Она была фрейлиной императрицы, иностранной маркизой, пришедшей в этот холодный дом из далёкой страны. Она была светом, который затмил даже тени имперского двора. И теперь её нет. Тишина давит на меня, как снежный покров. Я часто ловлю себя на мысли, что ищу её отражение в зеркале, в пионах на моём столике, в звуке старого фортепиано. Но нахожу только пустоту. И всё же… даже эта пустота не вечна. Потому что я нашла ту комнату. Потому что картины, музыка, память — всё это всё ещё здесь. Пусть скрытое, пыльное, забытое, но живое. Теплица встречала меня тёплым дыханием влажного воздуха, совсем иным, чем ледяные коридоры усадьбы. Здесь пахло землёй и цветами, журчала тонкая речка, а капли с листьев падали на каменные дорожки с тихим звоном. В прозрачный купол упирался зимний свет, но внутри царила вечная весна. Я шла медленно, проводя пальцами по листьям, вдыхая аромат пионов. Эти цветы всегда были мамиными любимцами. Когда-то они украшали весь сад, но теперь их было лишь несколько кустов. Отец запретил их ставить в залах, словно сам запах был ему невыносим. Я остановилась у фонтанчика, и мои пальцы коснулись прохладного мрамора. Вода струилась тихо, словно шёпот. Я прикрыла глаза и почти услышала голос матери: «Запомни, Рия, цветы — это память. Пока они живы, жива и любовь». Ком встал в горле. Я склонилась к одному из бутонов и прошептала: — Я помню, мама… Закрыв глаза, я вдруг вспомнила: мама идёт по этому же саду, лёгкое платье касается травы, волосы блестят от лучей солнце. Она наклоняется к цветам, вдыхает их аромат, а я бегу к ней и хватаюсь за подол, боясь отстать. Её руки — тёплые, её смех — чистый, и всё вокруг кажется лёгким. Воспоминание было таким ярким, что я почувствовала, как к горлу подкатила горечь. Щёлкнуло что-то за спиной. Тонкий звук шагов. Я вздрогнула, торопливо смахнула слезу и обернулась. В проёме теплицы стоял Аарон. Его силуэт резко выделялся на фоне стеклянных стен — высокий, прямой, в тёмном плаще. На миг он замер, будто сам не ожидал меня здесь. Его взгляд был тяжёлым, как всегда, но в этот раз в нём не было холода. Скорее — вопрос. Я выпрямилась, делая вид, что удивлена не меньше его. — Это… моё место, — сказала я ровно, хотя сердце билось слишком быстро. — Сюда мало кто заходит. Аарон медленно прошёл внутрь. Его сапоги глухо стучали по каменной дорожке. Он огляделся, задержался взглядом на пионах, потом снова посмотрел на меня. — Красиво, — произнёс он негромко. Одно слово. Но я почувствовала, как оно ударило сильнее любой его колкости. Потому что впервые за всё время он сказал нечто простое. Человеческое. Я чуть улыбнулась уголками губ, скрывая, как сильно меня задел этот момент. — Это был её сад, — тихо ответила я. — Моей матери. Молчание растянулось. Между нами снова выросла стена. Но теперь она казалась иной — с маленькой трещиной, через которую проникал свет. Он не сказал больше ничего, только кивнул и сделал шаг к выходу. Но перед тем, как исчезнуть в проёме, задержал взгляд на мне ещё на миг. А когда его силуэт скрылся, я поняла: сегодня я показала ему часть своей боли. И он не отвернулся.
