Апофеоз провальной победы

      Пятнадцатого января две тысячи двадцать пятого года, господа, умер так называемый известный всему миру кинорежиссёр Дэвид Линч. Не дожив всего лишь несколько дней до своего дня рождения, двадцатого января, он канул в лету, оказался снаружи всех измерений, попал в извне. И извне звало его к себе очень давно, нагоняя на его разум сюрреалистичные мыслишки, которые он попросту не мог не воплотить в своих произведениях, чтобы показать всему населению планеты Земля. И всё бы ничего, да только ничего и есть Ничего. Какими красочными словами и пафосными изречениями не называй Ничто, оно останется таковым. Всё поглотит, перемолет, обескураженно зыркнет на зрителей и продолжит. Однако чистый как белая свежая скатерть, самый смелый и сильный дивергент этой жизни покинет зал, где дрочит своё Ничто, и пойдёт гулять по просторам, по экваториальным широтам, по свежему воздуху, вдыхая озоновый слой полной грудью, и будет радоваться новому дню, новым идеям, словно бы по-новому греющему и доживающему свои дни яркому уставшему солнцу. Заберётся на провода электропередач и станцует пого назло всем продавшимся заживо, вопреки прогрессирующему обществу, чтобы урбанисты и не подумали о том, чтобы достроить завод, который будет поганить лес и воду, зверей и птиц, воздух и небо. Танцевать пого на проводах — невообразимое искусство, истинное мастерство, кому как не ему уметь делать это без страха и сомнений, пускай даже это его первый раз? Он всё танцует. Потому что отказался поддаваться догоняющей его Пустоте. Пустота есть Ничто. Ничто есть Пустота. Трубы завода начали дымиться. Трубы недостроенного завода. Ну разве так можно? Разве зря он танцует вот так и здесь, прямо здесь, на этих чёртовых проводах? Ещё и Ничто догоняет. Не хочет сдаваться. Дым с труб завода заполняет округу, убивает природу. Умирают от его пагубного воздействия животные, птицы, растения, небо, солнце и сами Люди. Они умирают. Быстро, даже мгновенно. Но им всё равно, они так хотят. А Человек на проводах всё танцует пого и верит в лучшее. Он не хочет окунаться в лету, как Дэвид. Не хочет подчиняться обществу потребления, урбанизации, Пустоте. Как и всегда пребывает в продолжении, потому что это то, чего хочет он. Не Люди! Не Пустота! А он. Именно поэтому, майн фрау, он и не жрёт говно. А Ничто догоняет. А трубы дымятся. А цены дорожают. А войны начинаются. Такие дела. Да к чёрту такие дела, когда сердце просит счастья и долгой, счастливой жизни. Человек спрыгивает с проводов электропередач и бежит отсюда. Бежит от Пустоты, от завода, забирает по дороге мёртвых котяток и целует их со слезами на глазах. Потому что по-другому не может. Добирается до нового места: здесь пока всё не так уж и плохо. Ничто отстало, о заводе и речи не шло, мёртвые котятки пока живые. Психически больной учёный, так называемый Игорь Гофман, обрюзгший и постаревший, но не предавший свою шизу, шизопатическими речами встретил этого Человека. Рассказал и о Дэвиде Линче, и о харакири, и об Евгении Дмитриевиче Метиле, и об истории с дверью, и о КВН, и про то как крестятся и ставят свечи те, кто никогда не крестились и не ставили свечи, и об Австралии, где всё наоборот, где дети насилуют странных Людей, где рождаются головой вперёд, где умирают ногами назад, где так и хочется плена, так и остаётся желанной война, чтобы никто не выжил, чтобы никто не задержал дыхание, хочется, чтобы жидомасоны правили миром, а в США есть исследовательский центр, в котором находится симулякр Байдена, где их штампуют миллионами в стремлении к конкуренции с заводом Путиных, а ФСБ всё знает об Игоре, подталкивает к нему кретинов, иноагентов, Зеленского, много Зеленских, много тех, кто чего-то хочет от Игоря, все они и не подозревают, что являются частью мира его, даже не подозревают, что личность одного перетекает в личность другого, и это вовсе не бред, не сумасшествие, это истина, истинная правда и никакой больше, правда всегда одна, зря ему сказал эту фразу Бутусов, теперь он думает, что это правда, что правда то, как он видит изменившийся под нездравым рассудком окружающий мир, теперь его оттуда не вытащить, не вытащить из сумрака разума, поглотившего его, сумрак разума не даёт понять, не даёт осмыслить, не даёт даёт майонез на губной гармошке, сие логика неизвестного мира, желанная, праведная чего-то просящая блокада Ленинграда, слишком евреи не знают о чём кто бы мог подумать такая идиллия губы не шевелятся а так бы хотелось губы не шевелятся синюшные губы так двигай их руками пока движутся они раскрывай себе рот на всю окружность как глобус или же атлас забудь все позы есть поза осьминога проковыляй до прилавка не улетай не улетай твоё мысленное пространство молчание бред замкнутость ты не собьёшься с пути как так? А вот так ахахахахах ахахахахах ахахахаха пзахахах азахаха пхахахах ахахаха ахахахахмаэ ахахпэ ахаха пхпх азахмтпд ахахаха       Пообщавшись с господином Гофманом, вернее просто послушав его, Человек с широко открытыми глазами и высоко поднятыми бровями откланялся и пошёл дальше. Стало ясно. Его не спасти. Никого не спасти. Пустота снова оказалась столь близко, так близко, как никогда прежде. Он оглянулся на неё. Встретился взглядом. И показал фак. Как тру панк!!! Никто ещё не показывал ей фак! Она, мягко говоря, удивилась. Оказалась шокирована. Вот она была готова принять его в свои объятия, как оторопела и больше не знала, что делать. А Человек ухмыльнулся и продолжил путь, но уже не бежал, как прежде. Он понял, что ему достаточно медленного, размеренного шага. И никто его не догонит. И Ничто его не догонит. С этого момента ему всё по букве Ю! По букве Ю эти трубы, заводы, Люди, Линч, Гофман, СПИД, который подхватила путана прямо на его глазах на улицах города прямо здесь и сейчас. Буква Ю. Удовлетворение и спокойствие, такое вот всё. Мухоморами покрылась земля под его ногами. Грибы, эти грибы таили в себе что-то такое, неведомое что-то, что-то я даже не знаю, что. Они просились в рот, в пищеварительную систему, в мозговой центр, в нервную систему, чтобы быть переработанными и высранными наружу, в точности так же как всё человечество планеты Земля, не знаю насчёт человечеств других планет, если они вообще есть, но в точности так и просились быть высранными Люди, желая одного, желая чего-то, но не знали зачем и отчего, почему, для чего. Потеряли свою природу, вот и просятся. Мухоморы тоже потеряли свою природу. Вынуждены быть ненужными, ядовитыми, злыми. Забыли о дядюшке Ленине, что завещал им не быть мухоморами. А зря. Мёртвые котята прислушались. А что это там? Синагога. Стоит, зовёт к себе. Человек прошёл мимо. Всегда проходил мимо. Всегда будет проходить мимо. Мёртвые котятки просятся на ручки. Человек всегда брал их на ручки. Потому что знал, как им одиноко. Знал, как одиноко ему. Мёртвые котятки как символ метамодернистского самопознания. Символ того, что мы утратили. Что потеряли, о чём бесповоротно забыли. И только Человек знает. Только Человек понимает. Медленно идущий по этой земле, преследуемый Пустотой, верящий в Настоящее и нежно обнимающий мёртвых котяток, испуганных Тишиной.

***

      На рассвете нового настоящего дня этот мир изменился. В одно мгновение, к удивлению многих. Было тяжело поверить, но прошлое попрощалось со всеми и отбросилось в омут с головой и неряшливыми пожитками. Настоящее ослепило глаза ныне живущих, ослепило гроба ныне умерших. Всё оттого, что кое-кто превратился в перекати-поле, слишком многое понял в жизни, шагнул дальше обнаруженного смысла и вновь использовал эффект улитки в своих благих целях. Кое-кто не забыл, к чему приводит прожорливое беспамятство, отчеканил монетой и упал четвёртой стороной на головы всем собравшимся у черты, за которой наступила Новая Эра. С Новой Эрой вас, господа! С наступающей Новой Эрой!       Собачий лай громогласно разлетелся по всей квартире. Гермафродит очень разочаровалась, не найдя то, что припрятала для себя и своего хозяина. Демон разочаровался тоже, ведь по дороге домой во всей красе представил себе мёртвое тело, которое ему описывала его верная подруга. Представлял всякие непотребства, какие только можно вытворять с безвольным телом. Но когда новая Эра пронзила всю его сущность, что произошло в какое-то неуловимое одно мгновение, он утерял то, что было чуть ли не смыслом всей его жизни. Любовь к мёртвым. Гермафродит прекратила лаять. Она тоже утратила. Любовь к мёртвым. И никто из них не мог сказать почему именно. Просто взяли и утратили, да и забыли, да и встретили Настоящее. Широко улыбнулись новому дню, который подглядывал в приоткрытое окно, впуская в комнату холодный воздух. А двое счастливых у всех троих на глазах спали сладко и беспробудно, укутавшись в тёплое одеяло и прижавшись друг к другу, чтобы ощутить ещё больше тепла. Чтобы прочувствовать внеземное, познать мирское, уяснить главное и встретить Настоящее. Всё подозрение насчёт того, кто мог положить начало новому и неизведанному, падало на этих двоих. И это подозрение присутствовало неспроста, ведь было в этой комнате что-такое, будто эпицентр большого и поглощающего Землю долгожданного и очевидного. — Только посмотрите на них, какая милота! — воскликнул голос Авдерлинера, который ворвался в только-только проснувшийся разум Антона. Шершавый, влажный и воняющий прошлым язык Гермафродита облизывал его лицо. Видя, что он проснулся, она переключилась на Татьяну. Видя, что проснулась и Таня, собака-гермафродит решила, что за ночь очень устала, и поэтому пала между ними, крепко и быстро заснув. — Устала, бедная моя, — констатировал демон и подошёл ближе к кровати. — Доброго ранку, любовнички. Вы вообще в курсе, что виновники нового дня? Мы с Гермафродитом из-за вас даже жизнь больше смерти полюбили, можно сказать даже возненавидели ту падлу. Здорово у вас получается!       Князев и Климова, очнувшиеся и приподнявшиеся с постели, не сразу поняли, что к чему. Оглянулись друг на друга, глянули на сопящего Гермафродита, на демона, на новый день, который всё так же пучил глаза на собравшихся. Снова посмотрели друг на друга и… — Что ты вообще несёшь, Авдерлинер? — спросил Князев. — Какие любовники, мы просто спали вместе, только и всего! — Да, всего лишь как новые знакомые, как новые друзья, — подтвердила Татьяна. — Хотя подозрительно, что он только что обнимал меня. Мужикам нельзя доверять, так и знала. Правда, я была не против, но всё же. — Эй, я вообще не припомню, чтобы к тебе прикасался, это ты ко мне прилипла. Иначе и быть не может. — Я тоже не припомню этого, но каким-то образом это произошло! И по-любому ты был инициатором! Колись, а не строй из себя саму невинность! — Реально, любовники, — заключил демон. — Ладно, идём завтракать, ребята. Вы же не забыли, что мы должны сегодня покинуть город? Договорённости нарушать нельзя. А Гермафродит пускай поспит, умаялась.       Сказав это, демон пошёл к двери. Открыл её. И, мягко говоря, удивился, увидев незнакомый коридор другой квартиры. Ранее он об этой особенности дверного проёма ничего не знал. — Антон, что это такое?! — поражался демон. — Где наша квартира, я тебя спрашиваю?! — Успокойся, не кипишуй, всё уладим, — ответил Антон и поднялся с кровати. Подошёл к двери. — Сейчас мы увидим нашего старого знакомого. Возьмём его с собой, если захочет. Если он, конечно, вообще дома. — Ничего не понимаю, — вздохнул демон и последовал за владельцем.       Татьяна, оставшаяся в постели, не стала идти за ними. Она чувствовала нечто странное. Чего, возможно, никогда не чувствовала на протяжении всей своей жизни. Тепло. Уютно. И… фальшиво? Не хотелось об этом думать. Да и могло ли быть фальшью то искреннее и настоящее, что обволокло её и всех присутствующих? Она бы никогда не поверила в это. Но вместе с улыбающимся во все зубы новым днём прогуливалась тревожность. Хотелось отпинать её и выбросить в мусорный контейнер, поджечь и больше никогда не вспоминать в своей жизни. Но её просто так не поймаешь. Она этого и хочет, — чтобы все обращали на неё внимание. Чем больше ты замечаешь её, думаешь о ней, пытаешься бороться, тем сильнее она становится. Поэтому необходим парадоксальный приём. И Таня перестала видеть её. Тревожности как не бывало. Остался лишь Новый день. Новый. Настоящий… Искренний. Новый! Новая Эра! Никогда прежде… Как бы Климова не старалась, она не могла. Она читала глазами настоящее, которое должно быть таковым. И в проникающем в комнату холодном воздухе из глубины прорывалась она. Фальшь. Во всей своей красе. Прочувствовали её другие или же только она? Ей стало страшно. Она хотела, чтобы Настоящее было действительно Настоящим.       Гермафродит дрыгала задней лапой во сне. Крепко спала. Татьяна улыбнулась и погладила её по грязной и гладкой шерсти. Она понимала, что хочет, чтобы её новая компания стала для неё новой семьёй. Пускай и вместе с настороженными эмоциями, ей уже было ясно, что для неё это шанс найти успокоение и своё место в жизни. Она испробовала всё. Но стоило ли идти на такие крайности? Тогда как счастье, возможно, крылось именно в том, чтобы найти для себя близких по духу Людей. Эта близость обнаруживалась моментально. Требовалось, конечно, ещё убедиться и узнать, что они собой представляют. И у неё на это было предостаточно времени. Лишь бы холодный воздух не усугубил её простуженность снова. Как только она подумала об этом, сразу же встала и закрыла окно. В комнате о былом трупном запахе ничего не напоминало. Не любившая, когда на неё так пристально смотрят, она показала язык новому дню и закрыла окно занавеской. Чихнула.       Антон и его демон не возвращались. Она слышала их голоса. И ещё один. Незнакомый для неё. Ей стало любопытно, что там у них происходит, и она прошла через дверь, тихим осторожным шагом миновала коридор и встала перед проёмом в комнату, в которой общались между собой трое. Они не сразу заметили её присутствие. — Да не торопите вы меня, я совсем не готовился к такому, — сонным и уставшим голосом говорил небритый и обросший длинными непослушными волосами парень, складывающий в большую сумку все необходимые вещи. Сейчас он аккуратно укладывал одежду из шкафа. — Лишь бы ничего не забыть… — Никто тебя не торопит, это Авдерлинер вечно куда-то торопится, — ответил Антон, помогая ему в важном деле. — Как хоть у тебя дела-то? Всё никак не переквасишься? — Всё никак, Антон Николаевич, — подтвердил Семён. — Может, кардинальная смена обстановки улучшит мне настроение. — Понятное дело, — произнёс Авдерлинер, бродя по комнате и осматриваясь вокруг. — С нами ты и переквасишься, а если снова расквасишься, так мы тебя насильно переквасим обратно. Нечего тут… О, ты, — заметил демон Климову, — как тебя зовут, к слову? — Таня, — ответила девушка, входя к ним. — А ты же Авд… как-то там, да? — Да, именно, — ухмыльнулся демон. — Называй меня Авд-как-то-там. — Авдерлинер, — подсказал Князев, не отрываясь от своего дела. — Авдерлинер… Я запомню, — кивнула Татьяна. — Хочешь, скажу тебе кое-какую правду прямо в глаза? — Валяй, — подготовился демон. — Имя у тебя дурацкое. Сам придумал? — Эй, все претензии к тому, кто проломил пятую стену! — Оправдывайся больше. — Антон, мою честь оскверняют! — Мне-то что? — Да как ты можешь так со своим любимым демоном? Нормальное у меня имя! У всех демонов необычные имена, и в этом наши достоинства! — А для меня дурацкое, и всё тут, — прошла мимо него Таня и протянула руку Волкову. — Без понятия, кто ты, но выглядишь неважно. — Семён, — назвался тот, пожав руку девушке, что для него было явно необычно. — Так уж получилось. А ты, я вижу, любишь подтрунивать над другими? — В каком месте? Я лишь рублю правду-матку. Побрейся и постригись. Кстати, будьте мне добры объяснить, что тут произошло. Почему здесь какая-то другая квартира вместо твоей, Антон? Как давно вы знакомы? И что у нас на завтрак, я есть хочу! — Сейчас я тебе всё объясню, Тань, — улыбнулся Антон. — Ну а на завтрак у нас омлет, которого нет. — Мне нужен тот, который есть, что за шутки? — Ты забыла? В городе ни света, ни продуктов. Довольствуйся тем, что есть. — Блин…       Пока они весело общались, узнавая друг о друге много нового, Гермафродит продолжала дрыгать лапой, убегая во сне от надвигающегося. Убегая нехотя. То и дело оборачиваясь. А зачем она убегает? Если оно всё равно настигнет. Чем дольше она убегала, тем сильнее приходило осознание, что тем самым уходит в никуда и нигде. Никто не скажет ей, что она пропала. Никто не заметит. Поэтому ей следует перестать. Перестать. Но это лишь неконтролируемый бессознательный сон, в котором она не властна над собственными усилиями. Только проснувшись она вспомнит о том, как глупо бежать по краю от неизбежного. И вместо того, чтобы убегать, прыгнет в пучину надвигающегося. Как и положено. Как и было испокон веков. Зато ты всецело понимаешь, что ты есть. На самом деле есть. Без всяких сомнений и опасений. Никуда не пропал, не потерял себя. И возлюбил то, что тебя настигло.       Когда Семён наконец собрался, все вместе пошли на кухню. Никто другой кроме Князева не умел готовить то, чего нет. Поэтому мастер-класс пришлось показывать ему. Он открыл холодильник, достал оттуда молоко и яйца, хотя из еды у Волкова были только повесившиеся тут и там мыши, взбил как положено и налил готовую смесь на сковороду с подсолнечным маслом. Посолил. Каждый внимательно смотрел и запоминал. Омлет, которого нет. Это как яичница, которой нет. Но то яичница, а это омлет. И его нет… Банально и вкусно. Полезно и бессмысленно. — У кого-нибудь есть хоть примерные представления, в каком направлении мы будем идти? — задала вопрос Климова, пока они ожидали конец приготовления блюда. — Мне кажется, никто и не думает об этом. А у нас, между прочим, четыре стороны света. — Придумаем новую, чего мелочиться, — ответил Антон, не отходя от плиты. — Надоели все эти северы, запады, юга и востоки. Когда у тебя выбор между очевидными направлениями, следует выбирать тот, что, казалось бы, невозможен. Вместо этого выберем верх. Иными словами, пойдём по Новому направлению. В этом и заключается суть Нового дня. Не так ли? — И где ты найдёшь это направление? — скептически повёл бровью Семён. — И каким образом у тебя работает плита без электричества? — Я же сказал: Новое направление. Оно не руководствуется словесными объяснениями. И даже логическими. Ты его не видишь, но оно есть. А раз не видишь, то его и нет. Всё просто. Извечные колебания. Я видел их сам, соприкоснулся воочию, испытал тактильные ощущения. И не ощутил чего-либо. Даже омлет напоминает об этих колебаниях. Благодаря им и работает плита, Семён. — Понесло на философию, — зевнул демон, у которого сейчас не было на неё настроения. — Да просто пойдём, куда глаза глядят. — Можно и так сказать, — улыбнулся Князев, снимая крышку со сковороды и принимаясь раскладывать получившийся завтрак по тарелкам. — Развалился чутка, но это же ничего, правильно? — Ага, чутка, — высказалась Татьяна, — да он у тебя полностью на атомы распался. Как нам такое есть прикажешь? — Но ведь все атомы на одном блюде, — Антон тоже сел за стол и с удовольствием положил в рот первую ложку атомной пищи. — Как приятно тает на языке… Объедение! — Куда я попала?.. — недоумевала Климова, зачерпнув омлет. Которого. Не т.       Глядя на счастливого Князева, она не до конца понимала его. Она не прошла через то, через что прошёл он. Но совершенно неважно, кто через что прошёл, ведь он не прошёл через то, через что прошла она, а в итоге они всё равно сидят здесь за одним столом и поглощают извечные колебания. Ей становилось ясно с первого взгляда, что истинное счастье, обретённое Антоном, не пришло ему лёгким путём. И это восхищало. Она хотела узнать лучше того, кто так и плещет энергией больше всех среди присутствующих. Без него они бы и не собрались. Так каков же на вкус этот безатомно-атомный деликатес? Татьяна сделала первый глоток. Ничего. Совершенно. Однако… Она начала приходить к пониманию. Наполняться некими эмоциями и сильными чувствами. Всё то светлое, что дарил Антон, таила в себе эта чудесная сытная пища. С каждым новым глотком её зрачки расширялись. Она всё меньше и меньше, всё больше и больше, всё, то за кого, то на него. Её поиски себя и своего места в этом мире, кажется, действительно заканчивались. Долгожданное уже свершилось. Обязательно свершится. — Вкусно… — только и смогла произнести она, продолжая с наслаждением вкушать блюдо. — Я знал, что тебе понравится, — улыбался Антон. Он был взаправду очень рад, что его труды окупились.       Похоже, то, что прочувствовала Климова, испытывали и Семён с Авдерлинером. Семён приободрился — ему как раз не хватало этой самой бодрости духа, что была в нём некогда прежде. И почему он позволил себе так легко окунуться туда же, в пучину негативных эмоций и бесконечных бессмысленных страданий? То новое убийство, а после него ещё череда других, сильно травмировали его. Но больше этого не случится. Он выбрал путь исправления и исцеления. До сих пор рядом не было кого-нибудь, кто составил бы ему компанию, и он не надеялся остаться в живых в этом городе. Как же радовало появление прежних и новых друзей.       Авдерлинер, вроде бы наиболее близкий к Антону, даже он не уставал поражаться энергии владельца. Не уставал поражаться и самому себе вместе с Гермафродитом. Никогда в своей жизни не подумал бы он, что когда-то их любовь к мёртвым иссякнет. Однако в момент наступления Нового дня они расхотели жить прошлым. Расхотели любоваться тем, что мертво. Вместо этого возникла странная жалость. Отчего бы вдруг? Жалость к каждой утраченной жизни, над которой они надругались. Использовали, руководствуясь плотскими желаниями. И что с того? В этом нет ни капли аморальности. Всего лишь холодное безвольное тело, которому наплевать, что с ним делают. И всё-таки… Жалость. Стало горестно от того, как разгулялся неуёмный красный смех. Сардонический. Безжалостный. Приносящий сплошную боль. Но необходимый в точности так же, как и проявления жизни. — Что ж, господа, — ухмыльнулся Антон, поднявшись, когда все закончили трапезу, — отправляемся по Новому направлению навстречу Новому дню, навстречу Настоящему и, разумеется, Долгожданному! — Во как пафосно, — похлопал в ладоши демон. — Все собрались? — спросил Семён. — Ты и Таня да, Гермафродиту и Авдерлинеру толком и собирать-то нечего, а вот меня ещё придётся подождать, — ответил Антон. — Одно что первый, кто рвётся на выход, — хихикнула Климова. — Да я про себя в последний момент вспомнил, — посмеялся в ответ Антон, и вся компашка направилась к выходу из квартиры Семёна.       Вышли через ту же дверь, ведущую в комнату Князева. Гермафродит по-прежнему спала и дрыгала лапой. Антон закрыл и открыл дверь снова, вернув тем самым обратно часть своей квартиры, и принялся в быстром темпе собирать свои вещи. Попутно прощался с домом, к которому уже успел привязаться. В других условиях было бы не лишним продать квартиру, чтобы было намного проще в других краях, но без текущих условий он бы и не собирался её покидать. Как вышло, так вышло. Социальная революция не для того вершилась, чтобы сожалеть об утраченных финансах. Радоваться надо! Пускай благое намерение и вымощено разбитыми сердцами, облито слезами да кровью. Радоваться и только. Радоваться. Радоваться…       Пока он пересекал квартиру с десяток раз, стараясь ничего не забыть, наплывали тяжёлые воспоминания. Да, решение уйти отсюда было однозначно верным. Иначе бы он не выдержал. Сколько ни создавай новые нейронные пути, принимая прошлое и не концентрируясь на нём, хоть на мгновение, но что-нибудь да всплывёт, всколыхнёт сердце и утонет вновь. Ещё какое-то время, но всё равно всколыхнёт. Правда, уже без боли, а так. Лишь бы раззадорить. И в префронтальной коре головного мозга осталась задача, которую необходимо выполнить. Связанная с событиями, которые происходили здесь. Но что за задача?.. Почему он никак не вспомнит, а она всё никак не оставит? Он помнил ясно, но припоминал лишь смутно. Нечто очень важное. Что-то такое, что надо обязательно вспомнить. Однако не выходило. Да и времени на это не было.       Антропоморфное некое по-прежнему заглядывало в окна квартиры. Пропускающее сквозь себя яркий солнечный свет. Издалека продвигались тучи, которые стремились сменить атмосферу ясного дня. Ну а пока он торжествовал. Татьяна снова заметила, как на неё уставилась антропоморфная бесформенная скотина, и показала жест понепристойнее, чем высунутый язык. Та не торопилась уходить. — Чего это ты дразнишь Новый день? — удивился демон. — Он тебе чем-то не угодил? — Не люблю, когда на меня смотрят такими глазами, — ответила девушка. — Добрыми, большими, радостными, но безмерно тупыми. Раздражает. Пускай себе гуляет по Земле, но не следит за мной.       День услышал её слова. И антропоморфное некое испарилось, распространившись по всей планете.       Антон зашёл в ванную комнату. Начал собирать мыльные принадлежности. Авдерлинер пришёл вслед за владельцем. Посмотрел на чистую ванну. Некогда она была полна водорослями. С тех пор прошло много времени. Но её акриловые стенки помнили их соприкосновение. Помнили их образование. Помнили первопричину. — Антон, а ты помнишь водоросли? — Я помню и не такое. — Оставь. Но знаешь… Я кое-что забыл. И чувствую за это вину перед тобой. Я не должен был забывать. Не можешь напомнить? — Я и сам не знаю. — Что же нам делать? — Не будем переживать. Может, когда-нибудь вспомним. Может, и нет. Какая разница? У нас куча времени, чтобы думать об этом. Ну а сейчас нам пора уходить. — Ты прав…       Прошло не более получаса, и Князев уже собрал все пожитки. Гермафродит всё не могла выспаться, и демон ласково разбудил её, объяснив, что время пришло. Климова и Волков накинули на спины объёмные рюкзаки, Князев накинул на плечо большую сумку, Авдерлинер и собака-гермафродит остались налегке. Антон последний раз осмотрел комнату. Уставился в пол. Задержал взгляд на потолке. Глубоко вздохнул.       С облегчением выдохнул.       На улице стояла тёплая осенняя погода, которая предвещала бабье лето. Если бы не угрожающие атмосфере тучки, можно было бы вполне сказать, что оно уже наступило. Похоже, дождь не прекращался всю ночь и закончился лишь под раннее утро: дорога всё ещё была сырой и влажной, на каждом шагу стояли лужи. Пустая, наполненная тишиной дорога. По ней продвигалась по Новому направлению только чудаковатая компашка, не страшащаяся того, что впереди. Они шли прямо посередине проезжей части. Заглядывали в каждую попадающуюся по пути машину. Искали ту, что была бы открыта и находилась более менее в хорошем состоянии. Они не настолько чудаки, чтобы идти пешком десятки километров. В результате нашли неплохой вариант с трупом на пассажирском сидении в деловом костюме. Дорогой и подержанный автомобиль, прям мечта. У мёртвого на шее зияло ножевое ранение. Сидение частично испачкалось кровью. Решив, что это не беда, его вытащили и оставили гнить около магазина. В целом автомобиль был в очень даже отличном состоянии. Чёрная иномарка двадцатилетней давности, но способная дать фору чуть ли не любой современной технике. Татьяна села за руль первая, не предоставив другим и шанса, Князев сел рядом, а остальные уместились сзади. Вещи положили в багажник. Климова запустила двигатель и… понеслось.       Михаил Куликов вышел из кафе с двумя пластиковыми стаканчиками с кофе и сел за уличный столик напротив Ленчикова, погружённого в свой ноутбук. Они были одни. Михаил поставил стаканчик с экспрессо возле Александра, а себе оставил американо. Сразу же сделал несколько первых глотков. — Спасибо, Миш, — произнёс Саша и, не отрываясь от ноутбука и стуча пальцами по клавиатуре, тоже глотнул поданный ему напиток. — Какая же дрянь это кофе. Зачем мы только его пьём? Он мне даже энергии не приносит. — Ты же сам попросил его сделать, — недовольно ответил его напарник. — Что тебе не нравится? — Мне не нравится, что бывшая власть пытается вновь вернуть себе силу угнетать пролетариат. Эти подонки отключили электричество во всём городе. Они уничтожают нашу инфраструктуру. Мирные жители? Чхать они на них хотели. Благо, у нас появляется всё больше приверженцев. Скоро мы этих гнид уроем… — Слушай… — при одном этом слове и его тоне Ленчиков напрягся и посмотрел на Куликова поверх экрана. Снова вернулся к своему делу. — Мы уже говорили на эту тему. Тебе до сих пор не кажется, что всё бред? Абсурдом пропиталось буквально всё. От самого начала и до конца. Абсурдна причинность, но куда более абсурдна беспричинность. У всего должна быть причина, а у беспричинности она кроется в отсутствии причин. Мы стремимся к анархическому строю, но прекрасно осознаём, что это утопия. Мы даже абсурдно захватили власть. Всё то, что происходило в тот день на главной площади… Это же крайне нелепо. У нас даже речи абсурдны, не то чтобы действия и поступки. И к чему нас всё это приведёт? Причина всей этой абсурдности в энтропии. Даже гравитация — это не более, чем энтропия. Наше стремление к анархии — энтропия. Понимаешь, о чём я? Мы ни к чему не придём. Лишь к разрушению. Мы всё разрушим окончательно. Даже если наступит анархия, мы разрушим и её. Мы лишь поступаем так, как нам велит энтропия. Как нам велит апофеоз. — Какой апофеоз? — Апофеоз провальной победы. — Что за пафосное и глупое выражение… — В этом и суть. Я хочу тебе сказать всем этим, что мы никогда не придём к желаемому порядку. Это физика. Так стоит ли… — Ты идиот. Конечно же, стоит! Разрушим хоть всю вселенную. Ты мне всё это рассказываешь, будто и сам не понимаю, что к чему. Не могу я иначе. И ты тоже не можешь. Поэтому мы и занимаемся продвижением энтропии. Зато она с благими намерениями. Благими, Миша! Хоть убей, я встану и не позволю, чтобы энтропия закончилась следствием войны буржуев. Если и уничтожить весь мир, то пускай они поплатятся больше, чем мы. Есть общечеловеческие ценности, и я буду следовать им. Я знаю, что делаю. И ты знай. И помни. И не морочь мне голову. — Да, ты не можешь без справедливости, — улыбнулся Куликов. — За это ты мне и нравишься. — Конечно, не могу, — улыбнулся в ответ и Ленчиков. — Несправедливость меня убивает, и я живу в том числе для того, чтобы избавить от неё мир. Хотя бы ненамного. — С тобой бесполезно спорить. Принципиальный человек… Да и я не беспринципный, раз уж сейчас мы с тобой сидим рядом. И всё-таки, до чего же абсурдно… Я не могу воспринимать всё происходящее всерьёз. — Ну и не воспринимай. Кто просит? Тоже мне…       Александр, возможно, хотел сказать что-нибудь ещё, но в этот момент мимо них по дороге пронеслось что-то на такой большой скорости, что они даже и не успели понять, что это было. Не успели повернуть головы, а дорога всё так же пустовала. Только пыль поднялась в воздух на пару метров, чтобы улечься обратно. — Показалось? — удивился Ленчиков. — Я так не думаю, — ответил спокойно Куликов. — Ну и ладно, не наше дело. О да, ты только погляди на это! — обрадовался Саша, повернув ноутбук экраном к своему другу. Миша озадаченно посмотрел на отображённую офлайн-игру. — Пятнадцатый уровень! Я сделал это! — Ох… — вздохнул Михаил, подумав о том, что этот парень неисправим.       Тем временем то, что пронеслось мимо анархистов, был о ничем иным, как автомобиль, управляемый Климовой. Она подпевала себе под нос какую-то простую мелодию и вдавливала в пол акселератор, не выключая шестой передачи. Сидящий рядом Антон пару раз зевнул от скуки, чего нельзя было сказать о тех, кто сидел сзади. Собака-гермафродит Гермафродит, сидевшая посерёдке, широко открытыми глазами, не двигая головы, скосила взгляд на Семёна слева. Затем на Авдерлинера справа. У обоих были такие же испуганные лица, как и у неё. Все трое боялись пошевелиться, вдавленные в сидение. Гермафродит заметила, что Князев с Климовой были единственными, кого это не волновало. Они были на одной волне. — Гав (Ну точно, любовнички), — высказалась она, на что согласился с ней и демон. — А можно потише, Тань? — спросил Волков. — Лично я ещё жить хочу… — Ну так же неинтересно! — ответила Климова. — Давно прошли те времена, когда тише ездили, чтобы ярче спать, — на ходу глянула на пассажиров. — Чего это вы все такие зашуганные и сжались? Антон, ну скажи им, что я ещё не так уж и быстро еду! — Разумеется, — ответил Князев, — у тебя ещё седьмая скорость не включена даже. — Вот-вот! Так что не нойте лишний раз, у меня всё под контролем! — Смотри на дорогу. — Ой-ёй, — резко крутанула руль Татьяна, объехав ухаб на дороге, чем вызвала позыв к рвоте у тех, кто был недоволен такой ездой. — Спасибо, Антон. — Я сейчас блевану… — начал опускать стекло у своей двери демон. — Ну хорошо-хорошо, неженки, поедем потише, — вздохнула Климова, сбавляя скорость. — В конце концов, мы уже покинули этот опасный город. Возрадуемся! Только я без понятия, куда мы, мать вашу, едем! И это вдохновляет! — Правильный настрой, Тань, — показал большой палец вверх Князев. — Вот оно, Новое направление!.. — И всё-таки я блевану… — высунулся в окно демон, а рядом с ним уместилась Гермафродит. Семён выдержал и успокоился. Новое направление… Новая Эра. С наступающей Новой Эрой! Сколько раз они за сегодня произнесли слово «новый»? И не пересчитать.       Наконец-таки они покидали черты города, который обречён на разрушение. Город, к которому они сильно привыкли. Но это лишь очередной населённый пункт, и впереди их поджидал иной. Со своей историей, со своими проблемами. Совершенно неважно, где жить. Было бы комфортно и безопасно, и ради этого они пустились в авантюристские поиски. Никто не знал, что происходит в других городах. Ступили они на ту же стадию пути полного саморазрушения или же нет. То, что ступили, было очевидно. Никто и не сомневался. Но всё взаимосвязано. Саморазрушение одного приведёт к саморазрушению другого. Они только откладывали неизбежное и прекрасно понимали это. Чего не сделаешь ради того, чтобы подольше прожить. Протянуть так долго, как только можешь. Потому что полюбил слово «жить». Обрёл счастье. И хочешь ещё большего счастья.       Мимо проносились сосновые леса, большие поля. Сёла, деревни, посёлки. Длинная и широкая трасса пустовала, как положено. Ехали около часа. Низко проплывающее солнце слепило прямо в глаза. Подзывало к себе, и они ехали навстречу к нему, пока оно окончательно не скрылось ближе к полудню. Однако они всё равно следовали к нему: никакие тучи не помешают верно идущим к благим свершениям.       Рано или поздно начал кончаться бензин. Не следовало так быстро гнать в самом начале, хватило бы на подольше. К счастью, вскоре на горизонте появилась бензозаправка, и они завернули на неё в надежде, что она в рабочем состоянии. На табло, где высвечивались цены на каждую категорию топлива, наиболее дешёвый девяносто второй перевалил за сто рублей за один литр. Все пятеро проводили табло широкими от удивления взглядами, но ничего не произнесли. Показалось излишним высказываться об очевидном. — Я заправлю, — сказал Антон, когда Климова остановилась возле колонки. — Каждому возьму по перекусу. — Спасибо, ты такой заботливый, — улыбнулась Татьяна. — Будет шоколад — бери побольше.       Князев кивнул в знак соглашения и покинул машину. Климова решила впервые за всё время дороги пошарить под сидением да в бардачке. Документы на месте, страховка не просрочена. Рюмка, швейцарский нож, спички, солнечные чёрные очки. То, что надо. Из любопытства она померила их на себе и поглядела в зеркало заднего вида. Они ей отлично подходили. — Уже второй раз без зазрения совести пользуюсь вещичками покойника, — сказала она. — Выставляю себя в неприглядном свете. Ну а что, ему оно больше и не нужно. Зато у меня замечательные новые очёчки! Надо их нацепить на… Кстати, Авд-как-то-там, — внезапно обратилась она к демону, повернувшись назад, — что ты можешь рассказать об Антоне? — Ну всё, теперь вы не отвертитесь от статуса парочки, — ухмыльнулся Авд-как-то-там. — Прошло не более суток. До чего же абсурдно… — Ты придурок? За какие-то там несколько часов не становятся парочками. — Да-да, поговори мне тут. Я знаю, как у него было с той, что была до тебя. Но то по сравнению с этим… Выглядит уж чересчур несерьёзным. Какой-то жалкий месяц, а сколько страданий! В вашем случае вы подходите друг другу намного больше. Да и Светлана… Была… Пустая?.. Словно картонка, место которой в дешёвом девчачьем романе. — Рассказывай подробнее, — приспустила Татьяна очки вниз, чтобы показать демону, насколько пристальный и серьёзный у неё взгляд. И вместе с тем играющий яркими красками.       Авдерлинер широко улыбнулся, предвосхищая кое-что очень интересное.       Тем временем Князев уже зашёл в здание. До чего же было приятно видеть работающие лампы и комфортное отопление после холодного гибнущего города. За стойкой спал на стуле бородатый мужчина, давно отчаявшийся от отсутствия посетителей и вовсе не ожидающий их. Стоило хотя бы закрыться, мало ли кто с какими намерениями? Но видимо, тот и не планировал засыпать. В общем, ему сильно повезло, что здесь оказался честный человек. Удивляло, что он ещё не покинул рабочее место, учитывая всё происходящее. Антон не любил будить кого-бы то ни было, но здесь была необходимость. Покашливания и попытки разбудить громким голосом не помогли, поэтому он перегнулся через стойку и потряс мужчину за плечо. На этот раз помогло. Открыв глаза, он растерянно и торопливо поднялся со стула, сыпая извинениями. Антон успокоил его, сказав, что всё в порядке. — Но советую тебе уже прикрыть лавку и, тем более, не засыпать с открытыми дверями, — высказался Князев. — Либо ты дурак, либо неисправимо на что-то надеешься. Тридцать литров, пожалуйста. — Да, наверное, дурак… — робко ответил тот. — Изредка сюда всё-таки заезжают, и для них я здесь и сижу. Здесь пока безопасно. Ну а заснул я впервые, честно, ну да это неважно. Денег я с вас просить не стану. Чего уж там, скоро совсем от бумаги избавимся. Да и в здравом уме платить по сто рублей за литр… Вздор. — Ты прав. Сейчас у меня вышло бы три тысячи. Да, я даже и не заметил, как цены так поднялись… А не проще ли тебе перебраться куда? Вместо того, чтобы сидеть здесь часами, днями и неделями. — А я не верю, что где-либо сейчас безопасно. Лучше переждать здесь. Ближайший провинциальный городок, в принципе, неподалёку. В десяти километрах отсюда. Сейчас он, как считаю лично я, относительно безопасный. Его не затронули боевые действия, но это может произойти в любой момент. — Соглашусь. Относительно безопасный… Надо бы проверить, что за городок такой. — Совершенно обычный. Таких по всей стране раскидано уйма, — говорил работник, с каждым словом приободряясь после того, как его застали врасплох. — Есть в нём, правда, одна особенность… Ты сразу поймёшь, в чём дело. Спугнёт такое или нет, уж не знаю, но с непривычки будет жутко. Советовал бы проехать подальше, а не задерживаться там. Хотя бы ради здравого рассудка. Потом поймёшь, о чём я. — Меня уже ничего не напугает — стрессоустойчивый, — ухмыльнулся Антон и повернулся к стеллажу с закусками. — Возьму-ка я у тебя сладостей. На себя и друзей. — Конечно, бери, — доброжелательно отозвался тот. — Таня, значит, любит шоколад… — пробормотал себе под нос Антон, прихватив несколько упаковок с шоколадными плитками. Взял газировку, воду, мармелад, печенье. — Думаю, нам хватит, не хочу грабить тебя. Ладно, я пойду, удачи! — Всего хорошего! — помахал рукой вслед Антону работник бензозаправки, которая видывала лучшие времена. В этот раз решил закрыться заранее, потому что от скуки так и продолжало клонить в сон. Антон вернулся к машине. Открыл дверь со стороны Авд-как-то-там, бросил всё вкусное им в лица, вынул пистолет, поставил на место, закрыл крышку и сел обратно. — Спасибо, Антон, — поблагодарила Татьяна и за помощь с заправкой, и за то, что взял им много сладостей. Уже распаковала одну плитку шоколада, отломила кусочек себе, другой отдала Князеву. — Держи.       Авд-как-то-там по-прежнему давил лыбу вместе с собакой-гермафродитом. Семён не воспринимал их всерьёз и не особо был настроен на такие подсмеивания, поэтому просто молча пробовал новый для себя вкус мармелада.       Князев принял кусок из рук девушки и тут же забросил в рот. Вкусный молочный шоколад. Он и забыл, когда последний раз прикасался к сладостям. — Откуда у тебя эти очки? — спросил Антон, смакуя таявший во рту кусок. — Нашла в бардачке, — ответила Татьяна, смакуя в большей степени аппетитные эмоции, нежели шоколад. Эти эмоции натолкнули её на кое-какую идею, которая непременно натолкнёт её на ещё более новые эмоции. Сняла с себя очки и нацепила на Князева. От него не скрылось, насколько большими стали её зрачки. Насколько приятной стала улыбка. — Тебе они идут ничуть не хуже, чем мне.       За то короткое время, что провёл Антон снаружи салона автомобиля, Авд-как-то-там рассказал самую малость о Князеве и только в общих чертах. Была бы другая обстановка и возможность, он бы рассказал абсолютно всё. Без оправданий его поступков, без обмана, лжи, лести, без хвалебных россказней. Всё только и только по делу. Впрочем, на первое время короткого рассказа демона Климовой вполне хватило, чтобы составить о нём верное мнение. Это был замечательный человек с нелёгким абсурдным прошлым. И по-настоящему счастливым настоящим и будущим. Теперь она понимала, почему от него исходит столько энергии. Почему он такой. И это восхищало её с каждой минутой всё больше и больше. Она замечала ехидные улыбки демона и Гермафродита, но сейчас ей было не до них.       Она

восхищалась.

— Правда, идут? — глянул в зеркало Князев. — Ну да, неплохо. Но сейчас в них никакого толку, солнце скрылось. Солнечные деньки ещё впереди, бабье лето не за горами, вот и испробуем. — Да, ты прав, можешь пока положить обратно. Поехали, — ответила Климова и запустила двигатель. Тронулась с места. — Полный бак, вот это по-нашему! На заправке кто-нибудь был из работников? — Да, посапывал один, — Антон снял очки и вернул их обратно в бардачок. — Мы с ним немного поговорили. Он сказал, по дороге прямо есть один провинциальный город. Советовал долго не задерживаться, хотя там и безопасно. С чего бы? Мы уже уехали достаточно далеко от нашего города. Сказал, что больно уж там жутко. Не знаю, что он имел в виду. Придем и сами всё разузнаем. — Ты меня прям заинтриговал. Прибавим-ка газу, чтобы разузнать побыстрее! — Только не седьмую, Тань. И не шестую. — Ну хорошо-хорошо. А пятую? — Пятую можно, — разрешил Антон. — Мы должны соблюдать комфорт для всех наших пассажиров. — И то верно.       Климова вновь раздавила педаль газа, и через пять минут они уже были на месте. Действительно, маленький город. Отсутствие таблички с названием. В точности такая же история и с их прежним городом. Никто и не знал, как он называется. Даже старожилы, казалось, не помнили, где и в каком месте, что да как. Так и здесь. Въехав в черту города, Татьяна сбавила скорость. Здесь было не так уж и много больших зданий, и уж точно не стояли высокие небоскрёбы. Город жил. Будто здесь и не знали про то, что происходит по всей стране. Поток машин оказался внезапным по сравнению с той пустой дорогой, что была до этого. Потоки Людей, идущих по своим делам. Навевала странная атмосфера. Скорее всего, из-за предостережения того мужика. Антон приглядывался ко всему понемногу. Пригляделся и к Людям, когда они стояли на светофоре. Трое человек, переходя дорогу, помахали им руками как старые знакомые. Однако старыми знакомыми они не были. Никто бы из их компании не мог вспомнить, чтобы видел хотя бы одного из них. И чем дальше они ехали, тем чаще Люди доброжелательно улыбались им. — Странные дела, — говорила Климова, — не настолько же это деревня, чтобы приезжих сразу подмечали. Или они все поехавшие. Наверное, в этом и кроется вся жуткая атмосфера. — Быть может, они напрямую связаны с коллективным бессознательным? — предложил свою версию Антон. — Как тебе это вообще пришло в голову? — удивился Семён. — Причём и мысль-то дельная… Может, так оно и есть. — Не совсем понимаю, о чём вы, но я уже выбрала наше место для первого пребывания, — произнесла Климова, припарковав автомобиль на парковке к двухэтажной гостинице. — Будем надеться, что там недорого. Иначе нам никаких денег не хватит. — Что-нибудь придумаем, — ответил Князев. — И не в таких ситуациях мы все бывали.       Покинули машину. Забрали сумки и рюкзаки. День начинался прекрасно. По-новому. Свежо. Ясно. Ну а сейчас они стоят впятером и смотрят на фасад гостиницы, которую хотят посетить и чувствуют: всё не то. Неуютно. Серо. Скучно. Уныло. Не так. Напрасно. Фальшиво. Ещё более, чем постмодерничная фальшь, провозглашающая великую Искренность. Странные Люди. Странное всё. Колебания. Колебания полностью переварились. Желудок нуждался в новой порции. И он её обязательно дождётся. Как долгожданное. Ещё свершилось. Уже свершилось. С запасом на Новый год. Быть может, стоило бы продолжить путь. Но разве так интересно? Разве там безопасно? Некомфортно-уютный город. Некомфортно-уютное завтра. Да и все пожитки за спиной. С собой. Такая возня. Новая дельная мысль… Банальная донельзя.       Коллективное сознательное.