Пиршество

Миновало солнце алое за степь длинную московскую. Устало ложатся работяги городские на постели желанные, да только холопья государевы бродят и бродят друг за дружкою, точно гусева стая, яства на пиршество несут. Ох, и льется же с чаш серебряных, кубков золотых вино заморское! Ох, и весело же молодцы в рубахах цветастых поют и отплясывают боярам на потеху! В этошний майский вечер Владимиру Борисычу хорошо на душе было. Сгинула ведьма проклятая эта, от рук Малюты Скуратова. И поделом этой темнобровой змеюки подколотной! Распознался бы заговор боярский против царя Ивана Васильевича, если б доселе жива была девка — младая ткачиха дворцовая. Долго кланялся в благодарность Владимир Борисыч другу старому своему — Вадимке по прозвищу Хорек. Языкастый он, и словечки какие лживые смолвить сумел! Всем головы одурманил тем, что девка та — прислужница дьявольская, сгубить царя всея Руси да оклеветать бояр честных желает. А как кричала она, какие речи толкала… Во истину, даже бояру Владимиру жутко стало в тогдашнее время. И впрямь всю ночь чудилось, что явилась она с глазами огненными, волосами растрепанными, да в одной рубахе в опочивальню его со всей своей свитой сатанинской. Свистят и кружатся добрые молодцы задорно. И огоньки десятков толстых свеч под стать им дрожали и мерцали. Радостно всем боярам, что заговор устроили, на пиру этом. И едят они жадно кушанья сочные, и сытятся не насытятся вином сладким заморским. Смеются они, переговариваются. Да только государь сидел поскромнее гостей приглашенных на главном месте. Не было рядом Федьки Басманова — кравчего и полюбовника царского. Стоял парнишка подле Ивана небогато одетый. Молодой, молчаливый, да только делу нет до него боярину Владимиру Борисычу. Кончили парнишки молодые свои потешные песенки петь, отошли покорно в стороны разные. Заиграла песнь другая, неслыханная ни разу. Посмотрели все гости с любопытством зарождающимся на залу, на две фигуры входящие. Цветные сарафаны с камьями блестели шаловливо при свете огненном, пылали медью маски деревянные загадочные на головах девичьих. Затопали сапогами юнцы по бокам, замахали руками и ногами девы вошедшие, заплясали танец столь срамный такой, что юбки поднимались по самые бедра. Смех раздавался по коридорам просторным, свист бил стены каменные. Нравились боярам девицы пришедшие, хлопали да топали в такт музыке и танца. Один Иван Васильевич с прищуром хитрым посматривал на девиц ряженых вместе с Григорием Лукьяновичем, что в тени притаился с опричниками царскими. Вскинула руки высокая дева в стороны, да запела голосом юношеским молодым: — «Красна девица явилася гостям…» — «Гостям!» — подпевали молодцы ей, пританцовывая рядом. — «Побежал румянец по бояровым щекам!» — заголосила низкая дева наряженная следом. — «По щекам». — «Гойда. Гойда, — тихо подпевали добрые молодцы, всматривались в лица гостей приглашенных не то весело, не то злорадно, — говори-говори, говори-сознавайся.» Тяжело в груди у Владимира Борисыча, да верных собратьев лживых стало от песни этой странной и недоброй. Перебросился взглядом с Вадимкой по прозвищу Хорек. А тот лишь плечи свои сутулые пожимает, не вразумеет доселе, что происходит. — «Иль на пытках признавайся!» — закричит как парнишка молодой без зуба переднего, так и бросятся в пляс безумный все кому ни лень. Крутятся-вертятся рубахи да сарафаны цветов разных. Прыгают-перепрыгивают друг через друга юнцы молодые, подхватывают на руки да вверх подбрасывают девиц красных в масках деревянных. — «Ходят блюда сочные по рукам», — заголосила вновь девица высокая, от объятия крепкого мужского освобождаясь. — «По рукам». — «Льются вины красные по губам», — запевала девица другая, на плечах молодца качаясь, да спрыгивая резво с них. — «По губам». — «Гойда. Гойда, — помахивают руками крепкими парнишки удалые, вновь плясать собираясь, — говори-говори. Говори-сознавайся». — «Иль на пытках признавайся!» — выскакивает в середину зала молодец без зуба переднего. Веселится да злорадствует на словах сие. Застучали аки жеребцы каблуками юнцы удалые, захлопали ладонями широкими под песнь инструментов музыкальных. Вскочили девицы ряженные весело на стол длинный дубовый, яства дорогие прочь скидывая. Поднял Владимир Борисыч голову свою на них, проследил, как уселись они на него в позах непотребных люду приличному и скромному. Притихла музыка слеганца, перестали бить каблуками сапожьими молодцы, да уставились с улыбками на девиц обеих. — «Ну а как пройдутся по боярам топоры», — ласково преласково протянула девица юношеским голосом. — «Топоры», — не унимались глубокие голоса. Побелело лицо боярина, как и у гостей остальных приглашенных, пот струей холодной стекал по сальной шеи за ворот кафтана богатого. Смотрели две пары глаз черных резных на него хищно, точно звери дикие, и уходило сердце Владимира Борисыча далеко в пятки. — «Так и бросят их тела в деревянные гробы», — допела вторая девица с насмешкой эдакой в голосе, злостной. — «Гробы», — тянули слово молодцы голосом низким. — «Бросят-бросят, — повторяли, усмехаясь, юнцы в цветастых рубахах тихо, напевая со словом каждым громче и громче, — берегись-берегись. Говори-сознавайся!» Звонко стукнулась о полы деревянная маска. Ахнул глухо боярин Владимир Борисыч вместе со свитою своей, завидев лицо девки поганой, что померла от рук Малютиных по приказу самого царя Ивана Васильевича. Воскресла и мстить местью обещанной? Иль не померла на самом деле девка эта? Неужто ли царенька не поверил Хорька словам? — Что, не ожидал? — интересуется мрачно девица темнобровая, хоть и знает сама ответ этот. Бросилась на пол и вторая маска резная. Басманова лико кривится в ухмылке кровожадной. Не успел и деру дать боярин упитанный и непрыткий, душонку чернявую стараясь спасти, как накинулась на него Марфушка яростно, удержать убегающего пыталася. Вбежали в залу на пиршество опричники с саблями голыми, да перерезали головы иль члены заговорщикам. Никто и выбежать толком-то да вякнуть не успел. Мгновенно всершилося все. Одного Владимира Борисыча в живых оставили. Схватил крепко Федька за шиворот боярина напуганного, да швырнул прямо к столу, за коим сидел сам царь всея Руси. — Что ж ты, Володька Борисыч, с пиршества моего уходишь? — спрашивает его царь непринужденно, будто на обеде сидя. Пьет глотками маленькими вино заморское не торопясь, с прищуром поглядывает на боярина беззащитного забавного, — аль наскучило оно тебе? Так давай я теперь повеселю тебя! Улыбнулись гадкою улыбкою Марфушка и Федька от слов государева. Склонился челом Владимир Борисыч к полу каменному, чуть не стукаясь об него, и воет жалобно: — Смилуйся, царь-батюшка, над рабом своим нерадивым. В заговоре том, может, и участвовал я, да токмо не по воле своей… — Не по своей, говоришь? — уточняет Иван Васильевич, и диву якобы дается, играется так с ним, аки с добычей. — Не по своей, не по своей, — кивает согласно боярин, а глазенки маленькие так и бегают в страхе туда сюда, — угрожали мне, царь-батюшка, государь вся Руси, угрожали расправой страшной, коль не присоединюся я к ним. Ох, и неуклюж же был Владимир Борисыч, когда чувства его превозмогали. Всегда Хорек выручал его в неприятностях энтоких. Да токмо голова друга старого укатилась под стол длинный, и некому было сказывать боярину, что околесицу несет он. — Расправой страшной угрожали? — посмеялся государь со слов произнесенных, — а шкура-то своя дороже, чем царская, оказалася, — сделался взгляд его затем грозным, ужасом наводящий. Прогремели слова аки гром по залу, — так побойся же моей — государской — расправы, ежели боярской. Жестом приказал опричникам своим Иван Васильевич отдать Григорию Лукьяновичу. А тот, как пес верный кость обещанную, ждет не дождется пыток предстоящих над боярином ненавистным.