Заварил как-то ёкай матча...

— Может быть, ты на самом деле ногицуне, и этот чай содержит смертельный яд? — на этот вопрос сидящий напротив Дадзай лишь опасно сверкнул глазами: — Может быть. Сиди молча, Чуя. Никогда на чайных церемониях не бывал, что ли? Его традиционное кимоно было запахнуто на левую сторону, как это обычно делают покойникам. Впрочем, Чуя не настолько плохо разбирался в мифологии, чтобы обозвать злым духом того, чей неаккуратно свернутый футон, приютившийся в углу комнаты, был обсыпан холодно-серебристой шерстью; чьи торчащие кверху уши и девять мягких, бесшумных хвостов радовали глаз таким же приятным голубым отливом. Тем более, что обладатель всего этого великолепия позвал его в свою обитель на импровизированную чайную церемонию. Чуя протянул руку и взял деревянный шампур с нанизанными на него рисовыми шариками, покрытыми клейким сиропом. — Митараши данго, — отметил он. — Сам готовил? — Ну еще бы. Зубами Чуя снял один из шариков с шампура и, пока жевал, окинул взглядом помещение. Дадзай называл это место «храмом», хотя оно напоминало традиционный японский дом. Помимо футона и котацу рядом с разожженным очагом в центре комнаты, за которым с одной стороны восседал хозяин, с другой — гость, из угла по какой-то причине на них смотрела запечатленная в камне Инари. Вокруг нее были разбросаный листы бумаги, заполненные мелкими торопливыми иероглифами, а на ее голову кто-то накинул темное хаори с меховым воротником. На стенах висела парочка старых гобеленов, а в нише в стене, токонома — свиток с какой-то ванильной надписью про книжно-вальяжный экстаз, и под ним стояла ваза с цветочной композицией и курильница с благовониями. Чуя уже минут пять пытался понять, что за два странных запаха смешал Дадзай и в каких пропорциях, что они так дурманили и вызывали непонятные чувства, среди которых затесалось умиротворение. Тишина, нарушаемая лишь потрескиванием пламени и бульканьем воды в котелке, не напрягала, но была непривычной. Обычно Дадзай болтал так, словно от количества сказанных им слов зависело то, насколько скоро он умрет, но сейчас он молча помешивал порошок матча в керамической чаше и медитативно улыбался. Даже уши торчали вверх на макушке, не подрагивая и не вертясь в разные стороны, как обычно. Чуя, дожевывая данго, подумал, что ему иной раз чертовски не хватает таких тихих, задумчивых посиделок. Чайные церемонии, на которые ему случалось попадать несколько раз в жизни по долгу службы — впрочем, громко сказано для мафиозного исполнителя, — были не самыми расслабляющими мероприятиями, а пару раз заканчивались и стычками. — Лаванда и розмарин? — осенило его вдруг, и от этой догадки он весь, наверное, зарделся. — Розмарин, нет, серьезно? Ты что, эмо? — Я не нашел ничего более романтичного, — недовольно ответил Дадзай, и его уши прижались к макушке. — Ну что ж ты болтаешь? Заваривать чай надо в тишине. Не беси меня, а то будешь пить на улице. — Сам меня не беси! — огрызнулся Чуя, но не всерьез, скорее по привычке. — Ты плюешь на все традиции, неправильно ходишь в кимоно, словно оживший труп, дрыхнешь рядом с изваянием кицуне и вообще ведешь себя крайне богохульно, а потом я... — Да, ты, — Дадзай вздохнул. — Ты испортил искупление моей богохульной души. Какая жалость. Мне лень вставать, налей сюда воды, пожалуйста, только аккуратно, — он протянул керамическую чашу, держа ее двумя руками. — И заткнись ненадолго. — Ладно, ладно, если это настолько важно для тебя, я готов помолчать. Когда можно будет начинать говорить? — Когда обваришь глотку моим чаем и подавишься моти. — Я тебе сейчас икебану твою в задницу запихаю. — Сначала отведаешь чай и моти. — Разве не нужно наесться и погулять, а потом уже пить чай? — Чуя разве не любит запивать сладости? Блин, налей уже воды, а то остынет. Чуя послушно снял котелок с очага и осторожно плеснул в чашу воду. Уши Дадзая дрогнули и снова встали торчком, а хвосты заметно распушились с начала «церемонии». Он размешал чай и неслышно поднялся со своего места, чтобы подойти к Чуе и с поклоном протянуть ему чашу. За все время их знакомства Чую не переставало удивлять то, как в этом существе сочетается столько нечеловеческой грации и совершенно человеческой неуклюжести. Если бы он сейчас поскользнулся на татами и хвостами смел котацу в стену, никто бы в этом доме, черт побери, не удивился. Чай оказался нереально густым, словно крем-суп, и еще и горячим до жгучих слез в уголках глаз, но Чуя мужественно стерпел, потому что от его взгляда не смогла укрыться искорка заинтересованности в бездонных глазах Дадзая: понравится или нет? Понравится или нет? Своеобразно, но вкусно. Чуя кивнул и самоотверженно отпил еще. Выражение лица Дадзая не изменилось, но серебристые хвосты едва заметно задрожали и засуетились, выдавая его удовольствие — если он не соврал, что прожил под тысячу лет, то несладко же ему, должно быть, приходилось с неумением скрывать инстинктивные проявления эмоций. Он молча вернулся на свое место и разлил чай сам по двум маленьким чашечкам, на этот раз совершенно жидкий, как и полагалось. С этим уже можно было есть сладости. Чуя поставил чашу на стол и сказал, наконец, вслух: — Неплохо, но в твои годы можно было научиться готовить его божественно. — Я счел, что для Чуи хватит и «неплохо», — хотя мягкая улыбка Дадзая так и говорила «я в курсе, что тебе понравилось, засранец». — Нахлебался? Вообще-то первую порцию нужно пить по очереди. — Разве хозяин участвует в чаепитии? — А ты один тут праздник отмечаешь, что ли? К тому же, я плюю на все традиции... — Бла-бла-бла, ничего не слышу! — громко сказал Чуя и заткнул уши ладонями. Дадзай воспользовался этим и аккуратно слямзил у него из-под носа чашу. — Эй, а ну верни! Но хвостатый хозяин преспокойно отпил горячий матча и заулыбался шире, гаденько прищурившись: — Операция «косвенный поцелуй с Чуей» прошла успешно. — А-а-а! Ты отвратителен! Ненавижу тебя! В такой непринужденной и приятной атмосфере они и провели остаток вечера, пару часов. Беседа определенно не выходила светской — впрочем, чего еще ждать от компании мафиози и кицуне, неровно дышащих друг к другу и всячески маскирующих свои чувства в колкостях и притворной ругани. Когда за окном уже совсем стемнело, и лишь как следует приглядевшись, стало возможно различить танцующие в воздухе снежинки, Дадзай сложил ладони вместе у живота и смиренно поклонился, обозначая конец церемонии. — А теперь — прошу меня простить, — сказал он, и в его голосе слышалась улыбка. И этот полный кротости жест вдруг вызвал у Чуи всплеск болезненного тепла в груди, отчасти от осознания собственной исключительности: кого еще мог бы позвать самый настоящий екай в свой дом на отшибе, казалось, всего мира, чтобы просто попить матча со сладостями в День всех влюбленных? Перед кем еще самый настоящий екай вот так вот кланялся? Его захотелось потрепать между ушами, как послушную псину, но разве прилично было нечто подобное по отношению к хозяину дома... — Полагаю, мои критерии «божественного» немного изменились, стоило тебе вспомнить правила приличия, Дадзай. Он подошел ближе к распрямившемуся екаю и пробежался ладонями по его талии за спину. Пояс развязался и с тихим шелестом упал к ногам. Запах розмарина стал сильнее ощущаться в воздухе — похоже, ароматическая палочка с лавандой оказалась покороче и уже успела закончить. — Да ладно, Чуя, церемония была бесплатной. — Иди ты, — пробормотал Чуя, и чужие руки легли на его плечи. Причудливо расписанная серебром темно-синяя ткань разъехалась в разные стороны, являя миру покрытое тонкими марлевыми бинтами тело. При взгляде на них Чуе пришла в голову маленькая шалость. — Прохладно... — с притворной утомленностью вздохнул Дадзай. — Согреешь меня, может быть? Чуя неторопливо опустился на колени, и ему на мгновение даже показалось, что Дадзай довольно замурчал, словно огромный кот. Дадзай приподнял бровь в ожидании продолжения и повел ухом. А Чуя, старательно скрывая желание усмехнуться, запахнул полы его кимоно на правую сторону, как положено, перевязал поясом и поднялся во весь рост. — Теперь не замерзнешь. — Чуя, — улыбка Дадзая превратилась в натянутую. — Ты дурак? — Нет, просто занятой человек. Ты знаешь, мне ведь через час надо в городе быть, а твоя отрицающая все способность не поможет мне туда телепортироваться, верно? — Ты дурак, — обреченно кивнул сам себе Дадзай. — Ну и трахайся со своей мафией. — А ты не убейся до четырнадцатого марта, ушастый, — ухмыльнулся Чуя. — Иначе кого я поведу дегустировать прекрасное вино? Он встал на цыпочки, обнял Дадзая за шею, чмокнул в щеку и прошептал: — Спасибо за вечер.