Если позволишь

В воздухе витает запах крови, мокрой земли, слышится завывание сверчков, приглушенный шелест листьев и шум моря. Слышится дыхание двух юношей. Полем боя выступает побережье, охваченное солнцем, закатывающимся за горизонт. Когда он лежал тут несколько минут тому назад, жаль, не от желания посмотреть на небо, ему казалось оно на три оттенка темнее, хоть сейчас и не рассвет. — Знаешь, я бы прибил тебя, — Скарамучча недовольно кряхтит от звонкого хлопка по его спине, вызывающий небольшой приступ кашля. Сидя с сигаретой во рту на корточках, он что есть сил старается не тревожить по ощущениям сломанное ребро. Во рту сухо, несмотря на недавно выплюнутую кровь. Рядом Чайлд совершенно бесстыдно смеётся и обтирает какой-то тряпкой лицо от попавшей грязи и крови. Баладир должен признать, что в этот раз он позволил ударить себя намного больше раз, чем обычно. Позволил, потому что слишком недооценил. Позволил, потому что замешкался бить прямо в лицо. — Хотел бы прибить, я бы уже не стоял, — Чайлд опускается, садится коленями на грязь, одёргивает чужие пряди, заводя за ухо, прикладывает смоченный в воде платок к губе, и улыбается солнечно-солнечно. Кажется, что по сравнению с ребром, разбитая губа могла бы и остаться незамеченной, но это ведь Тарталья. Скарамуш цокает от его слов. Он каждый раз удивляется, что Чайлд, такой из себя в каждой битве победитель, ставит себя ниже его. Даже когда Скарамуш лежит на спине, дышит сбивчиво, колени и кулаки разорваны в клочья. Даже когда Чайлд потом придерживает его за руку, чтобы помочь встать. Каждый раз так радуется, повалив его наземь, так радуется победе, и Скарамучче думается, что будто они снова, как лет десять назад, проводят свой первый спарринг, где Чайлд не успевает сделать и одного удара. Скарамуш не позволяет даже себя коснуться. — Ты меня измотал, сгинь вон, — Скарамучча встаёт, хрустит костяшками, выдыхает. На самом деле самое нелюбимое его дело — драться. Касаться людей, потеть, рвать одежду, чувствовать, как после наливаются от усталости ноги. Лишь для того чтобы этого избежать он тренировался так долго. Язык любви Чайлда — драки, мора, брошенное, "я люблю твою силу". Скарамучча сжимает сигарету чуть крепче, от того что пальцы трясутся от усталости, подносит, и после особенно сильной тяжки кидает на землю, примяв подошвой гэта. Лёгкие приятно сжимает, немного отдаёт в виски, и Скарамуш поднимает взгляд. Чайлд смотрит, не знает куда деться, куда деть руки, платок. Дёргается в его сторону, и Скарамуш смягчается. Смягчается от взгляда потерянного щеночка, котрый трётся в его в ногах. Такого хочется чесать за ушком и целовать в нос. Такого хочется пускать на кровать и лежать, поглаживая рыжую шерсть. — Ты хорошо поработал, — Скарамучча наклоняет ладонью лицо Чайлда ближе к себе, сжимая волосы крепче, а после ероша их, — я горжусь тобой. Щёки Чайлда наливаются едва заметным персиковым румянцем, сам он отводит голову чуть в сторону, прерывая зрительный контакт, от чего Сказитель едва слышно смеётся и отводит того за волосы в сторону. Никогда не признает, как он им очарован. ***