Первый ужин

Когда над деревней синоби сгустились прохладные сизые сумерки, глухой стук боккэнов над тренировочной площадкой, наконец, прекратился. Масамунэ Араи, кажется, совсем не запыхался, несмотря на долгую тренировку — Мэй видела, как равномерно поднимаются и опускаются его плечи, прежде чем он склонился перед ней в легком поклоне. — Благодарю за твои старания, Мэй. На сегодня достаточно. — Я совсем не устала. «А вот я дышу, как толстяк, которому пришлось подниматься по ступенькам храма… — тут же отметила девушка с досадой. Дыхание действительно срывалось, было прерывистым и быстрым, мышцы ломило. — Но не так сильно, как раньше! — тут же подбодрила себя девушка. — После первых тренировок я едва могла поднять руки, чтобы сделать прическу. А уж после самых первых, тех, что с Чонганом…» Кицунэ усмехнулась про себя, вспоминая этот с виду бессмысленный, тягомотный труд: вверх-вниз, влево-вправо, вверх-вниз, влево-вправо, ехидный старик усмехается ее нарастающему раздражению… Масамунэ хоть не язвит, и на том спасибо. — Я готова продолжить, если моя неуклюжесть тебя не утомила. — Ты вовсе не неуклюжая, — мягко улыбнулся ронин. — Слишком медленная и слишком много думаешь, прежде чем нанести удар — да. Но грациозна, как и подобает гейше. — Ты слишком добр. «Гейше, не воину», — с досадой промелькнуло в голове. Мэй умела ценить полутона. Масамунэ неизменно вежлив и деликатен, он куда охотнее говорит ей комплименты, чем ругает, но и против истины не пойдет. Она не воин. Не доверяет боккэну, а стали тем более довериться не сумеет. Для Масамунэ меч, даже тренировочный — продолжение руки, естественная часть его существа, а для нее — всего лишь палка. С нее не сошло семь потов в тренировочном зале, как с него, руки не ныли от мозолей, как у него, элементы боевых приемов не стали ее кровью и плотью, такой же естественной, как дыхание, и, наверное, уже никогда не станут. «Госпожа Сумико говорила: у веера две стороны, — снова напомнила себе Мэй. — Мне ведь и не нужно становиться воином до кончиков ногтей. Мне нужно научиться защищать себя, только и всего. Я опять слишком много думаю». Кое-кто другой тоже ей это говорил. И при мысли о нем губы Мэй тронула легкая улыбка. — Я знаю, что ты готова тренироваться дальше, но в любом случае, уже темнеет, и нам обоим нужен отдых. Поэтому — до завтра, лисица Мэй. На этот раз девушка не стала отпираться. Поклонилась, попрощалась и зашагала прочь от тренировочной площадки. Сначала путь пролегал там же, где и всегда, и Мэй позволила себе несколько минут ни о чем не думать. Размеренные шаги, легкая ломота во всем теле после целого дня тренировок, целого дня на ногах. Тело медленно остывает… Девушка машинально замедлила дыхание: долгие вдохи, медленные выдохи, чтобы успокоить частое сердцебиение. Быстро сгущалась темнота, скоро уже зажгутся яркие голубые, зеленые, желтые огоньки — подарок Такао для клана, ежевечерняя радость. Стучат сандалии об ещё мёрзлую землю, но воздух уже не такой холодный, как прежде — надвигается весна, уже веют влажные ветры, на окне у дедушки Чонгана уже радостно, совсем юно зеленеет свежая рассада. Мэй задумчиво улыбнулась собственным мыслям. Любопытно. В городе приближение весны совсем не чувствуется, она приходит значительно позже — когда торговцы тканями и зонтиками меняют сюжеты, на них появляются радостные всполохи вишневого и персикового цвета, юные красавицы с гибким станом, а на печатных прилавках продаются гравюры с изображениями причесок, модных в этом сезоне. Но все это, если Мэй правильно ориентируется в датах, будет еще нескоро, через пару недель, а то и больше. Сейчас в городе темно, промозгло и безжизненно. А здесь — зеленеет рассада, и дети клана соревнуются, подражая первым весенним птицам. Из мыслей девушка вынырнула, дойдя до развилки и неожиданно замешкавшись. Здесь она всегда поворачивала направо, к дому дедушки Чонгана, но… Лицо вспыхнуло ярким румянцем, таким, что Мэй даже прижала к нему холодные ладони, чтобы немного остыть. Но теперь, похоже… Нужно налево. Вчера Кадзу предложил ей жить вместе. Все произошло так быстро, что Мэй только и успела, что смутиться. Утром они еще не виделись: он — наверняка из деликатности, это же Кадзу — избавил ее от неловкого молчания за завтраком, удушливого смущения и попыток деть куда-нибудь бегающие глаза и руки: Мэй проснулась одна. На столе стоял простой, сытный завтрак. В другое время Мэй бы, пожалуй, постеснялась к нему даже притронуться, но тогда ее вдруг одолел волчий («Лисий?» — нервно хихикнула Мэй) голод: разом всколыхнулись все ужасы и волнения прошедшей ночи, и Мэй уговорила себя, что ей, в конце концов, предстоит долгий день тренировок, она доставит всем неудобства, если свалится в голодный обморок. Чай — неправильно заваренный, как делал только Кадзу — был ещё горячим, будто приготовили точно к ее пробуждению. И вот теперь ей предстояло вернуться в его… в их?.. «У гейши не может быть своего дома, — строго говорила госпожа Сумико. — У гейши может быть дом ее общины — ее окийя. Или дом ее данна, куда он ее пригласил». Хорошо. В его дом. И от этого горели щеки, а виски гудели от миллиона вопросов. Как себя вести? Что ей дозволено, а что нет? А как поведет себя Кадзу? Что они будут делать, о чем будут говорить? «Так, стоп, стоп, стоп! — Мэй сделала несколько глубоких вздохов, провела холодными ладонями по горячим щекам. — Хватит, иначе я сейчас превращусь в лису, спрячусь под кустом, и Кадзу придется меня искать. В конце концов…» Она еще мгновение помедлила, не решаясь… А потом сделала пару шагов влево, еще чуть помедлила — и зашагала дальше. «В конце концов, это глупо. Я уже бывала у него в гостях. Считай, что просто задержалась». Через лес, вдоль обрыва, уже знакомым путём, и вскоре в полутьме (на долину синоби сумерки падали, будто полог, в одно мгновение) замерцали… Голубые огоньки? Мэй даже на секунду остановилась от изумления. Такао зажигает огоньки даже здесь, вокруг дома, стоящего в отдалении, всего лишь для одного человека? Как трогательно… Должно быть, они правда большие друзья. Сатоши сказал: почти братья. И окна горят… Кадзу её ждёт? Мэй обхватила себя руками, чувствуя, как в груди разливается незнакомое тепло. Он её ждёт. Ждал ли её хоть кто-нибудь, хоть когда-нибудь?.. В окийя если и ждали, то с двумя вопросами: либо «в скольких чайных домах побывала», либо «где ты пропадала, дрянная девчонка?!». Но Кадзу ведь не будет так говорить, верно? Конечно, не будет. Сама не зная зачем, Мэй обошла вокруг дома, старательно замедляя дыхание, пригладила волосы, посмотрелась в озёрную воду: не горит ли до сих пор лицо? Еще не хватало предстать перед Кадзу красной, как спелая редиска! «Глупо. Он уже видел меня в самых неприглядных видах, и я его тоже. Боюсь даже представить, как я выглядела, когда мы сбегали из города: в его одежде, простудившаяся, напуганная…» С другой стороны, он даже тогда посчитал ее красивой. Как ни странно. Немного приободрившись от этой мысли, Мэй легко взбежала по крыльцу и замерла в нерешительности. Стучать? Кадзу показывал, как открыть дверь, но что, если он посчитает грубостью вторжение без предупреждения? Чуть помялась, закусила губу… Ох, почему это так сложно?.. Даже на нормы этикета не опереться: у синоби, как Мэй уже успела убедиться, этикет совершенно другой, а Кадзу и вовсе над ним порой откровенно насмехался. И наставница не подскажет, как лучше перевести тему, как пошутить и разрядить обстановку, как окутать причудливым кружевом беседы — все приходится делать самой, угадывать, обжигаться, ловить отблеск одобрения в черных глазах. Сложно, как… Как если бы всю жизнь тебя учили лишь делать бумажные фонарики, а теперь ты имеешь дело с живым огнем. Наверное, лучше все-таки постучаться. Лучше показаться излишне вежливой, чем грубой, ведь так? Мэй уже успела забеспокоиться, когда дверь вдруг мягко, без звука отъехала в сторону, и у девушки вспыхнули щёки: она забыла, что Кадзу ходит бесшумно. — Долго. Уже думал выручать идти. — Выручать? От чего? Он ухмыльнулся, глаза насмешливо сверкнули: — От ронина. Вдруг расставаться с тобой не хочет. — Прежде, чем Мэй успела ответить, кивнул наверх, где прежде показывал дощечку, открывающую потайной механизм. — Забыла? — Нет-нет, конечно, нет, я просто… Подумала, помешаю, невежливо… — Понял. Все хорошо, Мэй. Входи без стука, давно уж разрешил. Девушка физически ощутила, как по ее лицу скользит теплый, ласковый взгляд. Наверное, Кадзу далеко не на всех так смотрит. С такой нежностью, с таким теплом, что даже в стылых сумерках конца зимы вдруг делается жарко. — Пойдем. Застудишься. Не решаясь поднять глаза, Мэй скользнула в дом — и тут же забыла о смущении. В ноздри ударил густой аромат, от которого мигом голодно свело желудок, и Мэй вспомнила, что в последний раз ела еще в полдень, а с тех пор успела несколько часов позаниматься магией с Такао, а потом поплясать на тренировочной площадке с боккэном. Пахло какой-то похлёбкой, явно с мясом, лапшой и овощами, и еще немного фруктами. Фрукты, в конце зимы? Откуда? — Кадзу, это ты готовил? — изумленно вырвалось прежде, чем она успела прикусить язык и обругать себя за неуместное любопытство. Но представить, чтобы Кадзу позволил кому-то приходить в свой дом каждый день, чтобы приготовить еду, было сложно, даже если это кто-то близкий. Не Такао же ему ужин наколдовал! Наверное… Кадзу в ответ дёрнул плечом. — После тренировки всегда есть охота, подумал, будешь голодная. — Я… Кадзу, спасибо… Надеюсь, тебе не было это в тягость. Мэй растерянно стиснула узкие ладони, не зная, как реагировать, как благодарить… Нет, дедушка Чонган тоже готовил к её возвращению (сказал: «Гейшу к очагу пустить? Я слишком стар, чтобы умирать такой глупой смертью»), но Кадзу — это ведь совершенно другое дело! Не в тягость ли ему? Неужели он правда подгадывал к её возвращению? И к её пробуждению утром?.. Правда? — Не за что, красивая, — мягко ответил синоби, и Мэй даже вздрогнула чуть-чуть — таким теплом отозвались внутри его слова. — Идешь или умоешься сначала? Я что, всё-таки чумазая?! Фух, нет, нет, я же смотрелась в зеркало, просто Кадзу сам много тренируется, знает, что после тренировки всегда хочется в воду. — Умоюсь. Спасибо тебе. Она уже стояла на пороге купальни, когда из-за спины донеслось — чуть изменившимся, негромким голосом, от которого по хребту побежали колючие мурашки: — Помочь? Мэй невольно обернулась. Кадзу стоял, прислонившись плечом к стене и едва различимо улыбаясь. Мягкие тени скользили по лицу, по шее — она почему-то каждый раз засматривалась, теряя самообладание, на его шею, на красивые, точеные ключицы, впадинку между ними, в которую всегда закрадывалась густая тень — и, может, от теней же еще длиннее казались темные ресницы, еще глубже чуть насмешливый, ласковый взгляд. Будто мысли читает. Будто знает, что слишком живое воображение тут же нарисовало сотню размытых, но жарких картин: руки, обнаженная кожа, горячая влага, поцелуи сухих и горячих, требовательных губ… Стиснув под рукавами немеющие ладони, Мэй ответила с поклоном, сама не зная, как умудрилась сохранить самообладание, не запнуться от смущения, не покраснеть до корней волос, как какая-то крестьянская девка: — Благодарю. Я сама справлюсь. Он чуть повёл плечом — «Как скажешь, строгая» — и скользнул на кухню, а Мэй не сумела сдержать хриплого вздоха облегчения, когда задвинула за собой дверь в купальню. Кадзу и здесь позаботился: ванна была набрана, рядом — два таза с прохладной и горячей чистой водой, аккуратно, в ряд, как солдаты перед сёгуном, расположились купальные принадлежности, по комнате плывет влажный пар. Мэй принюхалась, с удивлением чувствуя запах… Апельсинов? Это апельсины? Откуда? Взгляд упал на небольшой флакончик, заполненный густой золотистой жидкостью. Эфирное масло! Неужели Кадзу такое нравится? Мэй с изумлением покачала головой. Кадзу. Господин «я буду лазать по заборам и спасать тебя от стражи после побоев палача, а потом сидеть на веслах после того, как в меня попали стрелой, и даже в лице не поменяюсь». Эфирное масло апельсина. С ума сойти. С другой стороны, он явно любит уют. Мэй, разумеется, не решалась ни слова сказать об его жилище и старалась не слишком сильно проявлять, насколько ей любопытно, но все равно то и дело стреляла глазами по сторонам, невольно отмечая, насколько оно уютное. Без лишних украшений (на вкус Мэй, не хватало пары икебан, слишком уж сурово выглядели комнаты), но теплое, без единого сквознячка, снег вокруг всегда тщательно убран, половицы не скрипнут под ногами, сёдзи отъедут в сторону без единого звука. Собственный водопровод — наверняка большой труд был его провести, а Кадзу потратил на это время и силы, чтобы ему было комфортнее. А разве ароматические масла используют не для уюта? Думая, Мэй машинально продолжала двигаться: раздеться, расплести волосы, забрать в аккуратный пучок на затылке, чтобы не замочить, скользнуть в воду… Блаженно выдохнуть, чувствуя, как медленно расслабляются разом все мышцы, а мысли делаются тягучими и неспешными, будто подол длинного кимоно госпожи Сумико, мягко струящийся вслед за ее плавной походкой. …Зачем она отказалась? Мэй медленно, задумчиво провела кончиками пальцев по воде, отстраненно наблюдая за тем, как танцует по глади рябь. Потому что стыдно. Потому что она до сих пор не может привыкнуть к его прямоте. «Хочешь — останься. На ночь… Или дольше». «Проходи в спальню, раздевайся, ложись» (за последнее до сих пор немного хотелось его побить: уж массаж-то можно было предложить поделикатнее!). «Помочь?..». И ведь каждый раз четко знал, что предлагает, и не боялся ясно и отчётливо донести это до неё, безо всяких экивоков и привычных Мэй вежливых расшаркиваний. Да, если останешься на ночь, спать мы не будем. Да, если позволишь помочь, помощью все не ограничится. Да… Мэй с шумным вздохом ушла под воду до самого носа, отстраненно принялась смотреть на огненные блики, танцующие в мягкой полутьме. Разум подкидывал одну картинку за другой, размытые, горячие, и Мэй даже рассмотреть их как следует стеснялась, только кожа начинала гореть, будто чувствуя прикосновения прохладных — нет, горячих, очень горячих — пальцев. По шее. По загривку. По чуть проступающим косточкам. По плечам, медленными, массирующими движениями, как тогда после тренировки, прогоняя усталость, заставляя все больше расслабляться, размякать, растекаться… желать… желать… Мэй резко помотала головой, закусила губу до боли, приводя себя в чувства. А если бы она сделала что-то не так? Что-то, что ему бы не понравилось, разочаровало, обидело?.. Она ведь совершенно ничего не смыслит в том, что происходит между мужчиной и женщиной за дверьми спальни. Гейш этому не учат. Мир гейши — мир двойственности: очаровывай, развлекай, позволяй забыться от всех проблем и забот, будь, будь воплощенной мечтой, воплощенным изяществом, создавай вокруг себя крошечный мир, где царит красота. Но — не более. Гейша — искусница, гейша — воплощенная грёза, гейша — отрада души, глаз, слуха, но гейша — не живая женщина. Гейша не может и не должна любить, как жена: любящая женщина делается навязчивой и ревнивой. Гейша не ублажает тело, как какая-нибудь вульгарная юдзё. Гейша создает искусство. Прежде Мэй это абсолютно устраивало: оттачивай мастерство, очаровывай, радуй, восхищай, ничего более. Рядом и не было никого, с кем хотелось бы этого «более», от большинства клиентов чайных домов хотелось наоборот отгородиться веером и покрепче ухватиться за сямисэн на тот случай, если придется бить им по голове. А теперь… Теперь по коже бегут мурашки от одной мысли, и настоящий ток — от одного прикосновения, и самой боязно от того властного, тёмного, телесного, что порой завладевает всем ее существом. Довольно. Нужно успокоиться. Глубокое дыхание, размеренные, неторопливые движения, привычные и оттого умиротворяющие. Запах апельсина… Мэй едва заметно улыбнулась уголками губ и медленно втянула в себя их горьковатую сладость. Значит, он любит апельсины… И яблоки. Точно, яблоки, она помнит, она видела. Хорошо. Запомнит. Нужно ведь хоть как-то отблагодарить за заботу, правда? О ней еще никто, никогда так не заботился… Обхватив себя руками, девушка еще немного посидела в горячей воде, наслаждаясь ее теплом, словно чьими-то крепкими объятиями. «Боишься — буду держать» — «Долго?» Долго. Теперь она знала. Столько, сколько понадобится. Тепло и мечтательно улыбаясь, Мэй выскользнула из воды, тщательно обтерлась, порадовалась, что умудрилась не замочить волос. Оделась (Кадзу предусмотрительно оставил еще и платье, подальше от воды, чтобы не намокло), взглянула в зеркало, потянулась за косметикой… Вздрогнула, осознавая, и едва слышно засмеялась, прикрывая рот рукавом. Он и косметику оставил, и расставил все в том же порядке, в каком расставляла она — неужели обратил внимание, неужели запомнил? Как он это делает?! Заботится о ней лучше, чем она сама способна о себе позаботиться? Кадзу… Хотела было нанести макияж, чтобы порадовать его и выйти из купальни красивой, уже даже набрала немного пудры на кисточку… Но вдруг задумчиво покачала головой и медленно ее отложила. Если Кадзу впустил ее в свой дом, снял все запреты, позволил подойти к себе настолько близко — стоит отплатить доверием на доверие. На кухню вошла с немного смущенной, открытой улыбкой. Кадзу как раз разливал похлёбку по мискам — наверное, услышал ее шаги из купальни. Поднял голову, скользнул взглядом, будто проверяя, ощупывая: всё ли хорошо? Мэй легко улыбнулась и немного развела руки в сторону: вот она я, смотри, если хочешь. — Полегчало? — Очень. Спасибо тебе. — Хватит уже, благодарная, — фыркнул насмешливо, — ничего особенного не делаю. Садись, ешь. Мэй послушалась: села, опрятно поправила складки кимоно, волосы, нерешительно взяла палочки. Было ужасно непривычно, ведь обычно это она разливала чай, ухаживала, развлекала, а тут… Но похлебка пахла так аппетитно, а персики на блюде так зазывно поблескивали золотыми боками, что девушка отмахнулась от смущенных мыслей и набросилась на еду. Утолив первый голод (есть старалась аккуратно, до одури боясь, что ненароком запачкает губы, не дай Ками, прольет что-нибудь на рукав), блаженно вздохнула и тут же потянулась за принадлежностями для чайной церемонии. Ну не сидеть же столбом, в самом деле, нужно же сделать хоть что-то для него в ответ! Тем более, Кадзу с чаем делает неправильно все, что только можно сделать неправильно. И — ехидно блеснули из-под ресниц черные глаза — об этом знает. Очаровательный негодяй. Пока руки привычными, размеренными движениями разливали чай, Мэй лихорадочно размышляла, о чем бы завести разговор — не сидеть же в одиночестве, правда? Но прежде, чем она успела что-то придумать, Кадзу мягко поинтересовался сам: — Как тренировка? — Хорошо. Такао и Масамунэ очень терпеливы ко мне. Не думаю, что у меня что-то получается… Но я уже создаю неплохие иллюзии. Они становятся объемнее, Такао учит меня создавать не только иллюзию образа, но и иллюзию звука. — Полезно, — кивнул Кадзу. — Отвлечь шумом, сбежать легче будет. Араи? Мэй тяжело вздохнула и обхватила плечи руками, с досадой прикусила губу. — Он очень терпелив. Взглянул сочувственно. — Понятно. Не сравнивай, Мэй. Хочешь — подобью его веер в руки взять? — По тонким губам пробежала ехидная ухмылка, глаза озорно вспыхнули. — Два движения за тобой повторит — запястье сломает. Девушка невольно рассмеялась (постаралась тихонько: нехорошо смеяться над такими злыми шутками, Масамунэ не заслужил такого унижения!), прикрывая рот рукавом, и физически ощутила, как со спины будто бы свалился огромный камень. Кадзу прав. И еще Кадзу говорит то же самое, что она совсем недавно думала, пока они с ронином тренировались, и от этого внутри делается тепло, светло и радостно. — На самом деле, сломать запястье из-за веера нельзя. Но можно вывихнуть или потянуть, это правда. — Догадывался. Ты под такими углами руки выворачиваешь, что страшно делается. Красиво. Что это — восхищение? Ею? Ее танцами с веером? От человека, который способен по стене пробежать, как по лесной тропинке, будто для него не существует никаких законов природы? Мэй на мгновение смущенно опустила ресницы и, осмелев, ответила: — Ты слишком добр. Наверняка в столице есть девушки, которые танцуют гораздо красивее. Он дернул плечом. — Не знаю. Не видел. — И, поймав ее изумленный взгляд, мягко хмыкнул: — Почти не бывал в чайных домах. Рядом отирался, видел, как гейши туда приходят, а внутри не был. — Правда? Я думала… — Она немного смутилась, волнуясь, прикусила губу. Не скажет ли она сейчас глупость? Но Кадзу смотрел вопросительно и серьезно, без тени привычной иронии, и Мэй осторожно продолжила: — Думала… В чайных домах люди выпивают, развлекаются. Гейш мало принимают всерьез, могут… что-то сказать… Или что-нибудь… Выпить. — Правильно думаешь, сообразительная, — очень мягким голосом, похожим на касание чуть-чуть грубоватого меха к коже, откликнулся Кадзу. — Но для этого внутрь не нужно, подслушать достаточно. Чайные дома маленькие, новый слуга — подозрительно. Зато стены тонкие, ставят в красивых местах — значит, рядом деревья. Удобно. А выпить… — Он усмехнулся и небрежно сделал глоток чаю, облизнул тонкие губы. — Яд в еду надежнее подмешать заранее. Хоть Мэй и провела в деревне синоби уже несколько месяцев, по коже все равно пробежал неуютный холодок. Могла ли она когда-нибудь подумать, что будет абсолютно серьезно и спокойно обсуждать техники подмешивания яда за ужином с мужчиной? Вот уж тема, госпожа Сумико за сердце схватилась бы, наверное. Но, с другой стороны, разве ей не будет полезно все это узнать поподробнее? И, если честно… Разве это не любопытно? Нет, вовсе не потому, что ее интересует человеческая смерть, просто… Это как игра в го, как составление икебаны. Складывать из камешков изящный рисунок, позволять мысли скользить по сочленениям логической связи. Не жестокость, просто Мэй всегда нравилось размышлять, разгадывать загадки. И еще это работа Кадзу. Поэтому… — Позволь сказать? — Конечно, красивая. Мэй бросила на него быстрый, удивленный взгляд из-под ресниц. Так странно. У него всегда чуть-чуть менялся, смягчался, делался интимнее и тише голос, когда она спрашивала разрешения сказать. Его это волнует? Мэй быстро провела кончиками пальцев по чашке, ощущая затейливый узор чуть грубоватой наощупь, теплой от чая глины. Наверное, ей просто мерещится. — Я подумала… В чайных домах часто играют в игры на выпивку. Например, нужно отгадать загадку, кто не отгадал — выпивает. Наверное, поэтому сложно… чтобы нужная чашка оказалась в нужных руках? Пару мгновений Кадзу смотрел ей в глаза — Мэй успела немного запаниковать: она что-то сказала неправильно, ему неприятно, что случилось? — а потом легонько, ласково провел кончиками пальцев по ее холодеющей от волнения руке. — Умная. Опасный бы из тебя вышел синоби. «Как он так делает? — снова беспомощно вздохнула девушка. — Как у него получается одним голосом как будто дотрагиваться? Так ласково… Со мной еще никто не говорил так ласково, так… нежно... Пусть даже он почти не меняется в лице, но как он со мной разговаривает, смотрит, улыбается… Я не знала, что так можно было. Оказывается, так можно было…» Не зная, куда себя деть от смущения, Мэй поспешила сделать глоток чаю просто чтобы скрыть за рукавом глупую улыбку и побороть желание прочистить горло, и поспешила перевести разговор: — А во что любишь играть ты? Кадзу дёрнул щекой. — Умею — во все азартные. В притонах бывал чаще, чем в чайных домах, насмотрелся. Один раз выиграл сотни три йен в напёрстки. — Но как? Я слышала, они постоянно мухлюют! Он наклонил голову набок, небрежно подпирая подбородок тонкими, длинными пальцами. На губах появилась широкая ухмылка. — Вот именно… Мэй на мгновение приоткрыла рот и тут же его закрыла. А… А-а-а… Ой. Кадзу сам кого-то облапошил в напёрстки?! Девушка против воли вытаращилась на него, как в детстве смотрела на факиров на улице — со смесью ужаса и восторга. Кадзу иногда был таким серьезным, таким заботливым, таким загадочным… А иногда вёл себя не как загадочный ниндзя, а как разбойник с большой дороги. Вот и сейчас — негромко рассмеялся и подмигнул ей с совершенно разбойничьей ухмылкой. — Попала хорошая девочка Мэй в лес к разбойникам и колдунам… «Хороша девочка! — невольно засмеялась кицунэ. — Из окийя сбежала, на мидзуагэ в лису превратилась, разбойника из тюрьмы вытащила, гребень у трактирщика для ёкая своровала…» Может быть, как раз в лесу с колдунами и разбойниками ей самое место. — Спроси как-нибудь Сатоши, как нам один дом в столице достался и причем тут карты. — В Сатоши я и не сомневалась, — засмеялась Мэй. — Вы часто вместе… — Работаем? Да. Он лучше всех в клане прикрытие организовывает. Пока он дурака валяет — я все выясню, что надо. И он наш лучший разведчик, куда хочешь просочится. — Я думала, это ты лучший разведчик в клане. Хотя нет — просто лучший. И даже не только потому, что от его рук лично у неё жар по всему телу вспыхивает и голова кружится даже без вина, но еще и потому, что ему очевидно безраздельно доверяет Такао. Даже совета иногда просит — он, дзёнин, колдун! Значит, Кадзу и правда занимает не последнее место в деревне. — Я по-другому работаю. Пробираюсь, куда надо, без прикрытия, сам. Сатоши разыгрывать разных людей любит: чиновника, торговца. Гладко выходит. Иногда я полезнее, иногда он. От дела зависит. Пока говорили, успели опустеть чашки, и Мэй наполнила их заново. Тёплый чайник согревал ладони, и девушка с радостным удивлением отметила, что руки уже не леденеют, не сжимаются судорожно от волнения. Кадзу ей доверяет… Раз рассказывает о таких вещах. Он считает ее достаточно умной, чтобы всё понять. Так непривычно… В окийя её любопытство постоянно одёргивали, а с тех пор, как она познакомилась с синоби, не одёрнули ни разу — ни Масамунэ, ни Такао, ни Кадзу. Кадзу только иногда уходит от ответа, но, наверное, это когда Мэй правда перебарщивает и лезет в личное. И в то же время… «Я совсем ничего о тебе не знаю… — Мало кто знает больше». Прохладные пальцы мягко, едва касаясь, словно лёгкий поцелуй ветра, тронули её запястье. Лица коснулся тёплый, пытливый взгляд. Всегда он так: руки холодные — глаза тёплые, как бархатная летняя ночь. Должно быть, летом в деревне клана удивительно хорошо… — О чём задумалась, молчаливая? Глупая, глупая, что ты за гейша такая, ушла в свои мысли, скучать заставила! Мэй тут же спохватилась, торопливо натянула на губы улыбку, начала извиняться, но Кадзу нетерпеливо щёлкнул языком. — Хватит. Молчать хочешь — молчи, обслуживать не обязана. Просто рядом тебя видеть — уже хорошо. И Мэй резко замолчала, не решаясь поднять глаза, чувствуя, как горят разом и щёки, и руки, и, кажется, немного кружится голова, и сердце бьётся быстро-быстро. Просто её присутствия — достаточно? Без улыбок, без кокетства, которому её всегда учили, без утонченных бесед, без музыки или игр, которыми её приучили развлекать… Просто её присутствия?.. Губы приоткрылись было, готовые произнести очередные извинения, но девушка себя остановила: сказано же ей — хватит, Кадзу такого не любит. Лучше правду скажи, ведь всего пару минут назад было так весело и радостно, когда они просто разговаривали ни о чём и обо всём сразу, как равные, как близкие. — Я задумалась о детстве. — Расскажи. Интересно, как гейши растут. Мэй не удержалась, поддразнила с лёгким смешком: — А разве гейши — не люди? Мы растём как-нибудь по-другому? Может быть, у нас есть… — Хвост? — ехидно подхватил Кадзу, и Мэй ошеломленно замерла на мгновение — а потом звонко рассмеялась, привычно закрыв рукавами рот, глядя на него возмущённо и одновременно не в силах сдержать веселье. Как же его иногда хочется побить, честное слово! По голове. Веером. Всё ещё улыбаясь, она села поудобнее, поправила складки кимоно и принялась машинально переставлять предметы для чайной церемонии, чтобы привести в порядок мысли, чтобы вспомнить лучше. — Когда я была маленькой… — начала медленно, задумчиво, отрешенно глядя куда-то перед собой. — Мне в окийя очень нравилось. Там было гораздо интереснее, чем в деревне с отцом, тем более, я его почти не помнила. Помнила, что там было безрадостно. Долгие-долгие дни, угрюмые соседи, замотанные женщины. Особенно тяжело зимой. Летом на лицах ещё появлялись улыбки, но зимой жизнь превращалась в выживание. Даже я, ребёнок, это понимала. — Чуткая. Кузнецы живут благополучней многих, а замечала, как другим плохо. Мэй смущённо опустила ресницы, машинально стиснула ладони сильнее, борясь с желанием начать оправдываться и отрицать, что нет, нет, вовсе она не чуткая, она обычная, просто это правда было очень заметно. — Даже если и благополучнее, с городом, с жизнью гейш это не сравнить. У меня сразу появилось много подруг. Мы вместе ходили в школу, учились, танцам, поэзии, каллиграфии, игре на сямисэне. Мне всё давалось легко, я схватывала налету, быстро стала лучшей ученицей. Потому что мне действительно это нравилось, — живо блеснули глаза. Кадзу слушал внимательно, спокойно, не перебивал, не отводил пристального взгляда. Прежде Мэй решила бы, что ему неинтересно — он ни разу не поменялся в лице, ничего не сказал — но теперь видела, как он сосредоточен. Сосредоточен на ней. — Особенно танцы… Мне хотелось быть как эти прекрасные девушки, что выступали на городских праздниках. Они походили на волшебных экзотических бабочек или птиц, на сказочных принцесс из мира духов: порхают по площади, и, кажется, вот-вот вспорхнут и улетят прочь. — Хотела улететь? Мэй вздрогнула, выпрямилась, почувствовала, как холодеют щёки, как замирает что-то в груди. Вопрос ударил наотмашь, под дых, разом выбил дыхание, на несколько мгновений оставил её в полной пустоте. А ведь правда… Она… Она всегда смотрела на этих прекрасных девушек, и… — Я думала, они свободные… — прошептала онемевшими губами, потрясённо наблюдая, как перестраиваются её собственные мысли, как кости на доске для го. — Они могут сами собой распоряжаться. Делать, что захотят, путешествовать, танцевать, как им хочется, делать, что им хочется. Я думала… Если буду усердно заниматься, то стану такой же, как они. Если буду ублажать взгляд и красиво танцевать — стану такой же свободной. — Стала? На мгновение Мэй захотелось спрятаться. Короткие, точные вопросы ранили, словно быстрые и жёсткие удары острого кинжала, того самого, что даже сейчас прятался у Кадзу в рукаве, тёмный взгляд казался холодным и отстранённым. Но голос… В голосе чувствовалось тепло. Спокойное, ровное, уверенное. Как тогда, когда он учил Мэй ездить на лошади: короткие слова, уверенные руки, не высказанное вслух «я здесь, с тобой, подхвачу, если нужно, но если меня рядом не будет — хочу, чтобы умела это сама». И потому Мэй глубоко, чуть прерывисто вздохнула: — И да, и нет. — Поясни. Медленно, словно продвигаясь наощупь, подбирая слова, как цветы для икебаны… — Когда я стала взрослеть, ограничений становилось всё больше и больше. Постепенно я стала понимать, что учусь каллиграфии, музыке, танцам — не ради себя, и не потому, что всё это красиво, а для того, чтобы ублажать чужие взгляды. Чтобы угождать, чтобы нравиться. — Тухло. Мэй промолчала, только криво усмехнулась. Да. Точнее и не скажешь. Тухло. — И когда мне исполнилось восемнадцать, я стала майко — я чувствовала себя не как живой человек, а как фарфоровая кукла, изящный заводной механизм. Я могу танцевать с веером, но только когда меня заведут, а после поставят на полку к другим таким же изящным, фарфоровым, неживым куклам. Я красиво танцевала и ублажала взгляды, как те прекрасные девушки с праздников, я была такой же, как они, но свободнее не стала. Наоборот. — Что теперь? Мэй взглянула на свои руки, недвижно лежащие на коленях. Тонкие, длинные, бледные пальцы. Она старательно за ними ухаживала, чтобы руки не теряли нежность от занятий с боккэном, но всё равно они поменялись. Стали сильнее. Стали ловчее. Научились совсем другим вещам — не только изящно взмахивать веером и наливать чай, ненавязчиво обнажая хрупкое запястье. — Теперь я свободна, — неожиданно даже для самой себя открыто и просто проговорила Мэй. — Несмотря на все мои новые обязательства и опасности, на изматывающие тренировки — я свободна, как никогда прежде не была. Кадзу едва заметно, но бесконечно тепло улыбнулся. Тёплый взгляд ощущался на коже физически — ласковым прикосновением, от которого немело всё тело, и хотелось остаться в этом бархатном тепле навечно, закрыться в нём от всего мира, от холодного ветра за стеной, от всех опасностей. — Что освободило? Танцы? — Нет, — невольный тихий смех. — Конечно, не танцы. — Что тогда? Слова вертелись на языке, застревали в горле, но Мэй не решалась их произнести. Её всегда учили быть скромной, опускать глаза, сосредотачиваться не на себе, а на собеседнике, на мужчине, заставить его ощущать себя особенным — а Кадзу постоянно выворачивал привычную ей картину наизнанку, заставляя саму себя чувствовать особенной. И даже сейчас… Её ведь действительно освободили не танцы. Когда всё началось — с ночи мидзуагэ, с того ужасного превращения в лисицу — её выручило неожиданное даже для неё самой умение быстро соображать в самых пугающих ситуациях. Умение быстро принимать решения. Сообразительность. Храбрость — серьёзно, она полезла в тюрьму, чтобы вытащить преступника, которого накануне увидела единственный раз в своей жизни, когда его везли под конвоем, в клетке, как дикого зверя, пусть только кто-нибудь попробует сказать, что она не рисковала! А если бы Кадзу оказался не из рода благородных ниндзя, а обыкновенным головорезом и придушил бы её в ближайшей подворотне? А потом её выручало умение найти подход, уговорить, обхитрить, найти выход, сопоставить факты в единую целостную картину, умение терпеливо бить в одну точку, пока не получится… Волнуясь до дрожи, Мэй прикусила губу. Не танцы. Конечно, совсем не танцы. Помогала храбрость. Ум. Выдержка. Настойчивость. Решительность. Может быть, немножко, кое-где помогла красота и изящество манер, воспитанные в окийя, но и всё на том. Она сама себя освободила. Кадзу, будто мысли читая, тепло и мягко усмехнулся, глядя ей в лицо, и плавным, текучим движением встал из-за стола, деликатно завершая беседу, не вынуждая её формулировать вслух. — К Такао пойду, поговорить хочет. Скоро вернусь. В спальне, в западном углу, полки с книгами — это его. Хочешь — возьми, почитай. Про магию нет, но есть стихи, может, понравятся. Спать захочешь — меня не жди, ложись, вернусь тихо. — Он едва заметно помедлил, чуть поднялась и опустилась грудная клетка — Мэй это заметила только по тому, что глубже стали тени на ключицах. — Дома останешься — свет не гаси. Хочу знать, что ты здесь. Проходя мимо, легко провел кончиками пальцев по плечу, и Мэй — померещилось? нет? — почуяла легкий и свежий, горьковатый аромат апельсиновой цедры. За Кадзу неслышно задвинулись сёдзи, а Мэй еще долго сидела неподвижно, растерянно глядя на пламя домашнего светильника. В теле жила до того незнакомая лёгкость, не пьянящая, но окрыляющая, такая, что, кажется, горы бы свернула, всех рэйки одним движением руки отправила в Нараку. «Интересно, сколько ещё всего я о себе узнаю, пока буду жить с ним?..» — подумала девушка и невольно тихонечко рассмеялась. В ушах продолжали звучать слова, повторяясь снова и снова: дома… хочу знать, что ты здесь… останешься дома… Дома…