Dirty Dancer

Короткими перебежками, почти обтираясь курткой о бетонную стену, то и дело озираясь и избегая пятен, выхваченных светом редких фонарей, пробираемся в самое сердце района. Почти опустевшего, расселённого и подлежащего сносу. Всё равно почти ни хера не осталось. Только вставший завод по переработке пластика, едва ли не бесконечная свалка и парковка, огороженная хлипкой, давно не цельной сеткой. – Может, напомнишь мне, какого хера мы тут… – снова начинает недовольно заводить Кайлер откуда-то справа, держась за моим плечом. Знал ведь, что не стоит тащить мелкого, но не-э-эт же: "Да чо ты, Рэндал, бери пацана тоже, ему прикольно будет". Спасибо, Джеки. Пока не прикольно никому, включая самого то и дело лезущего с тупыми вопросами Кая и порядком заёбанную им и резко опустившейся температурой банду. Закатываю глаза и оборачиваюсь к нему, чтобы рявкнуть уже, как меня опережают. Сайрус отвешивает ему слабенький подзатыльник, шипит что-то, и снова тихо становится. Только клубы пара вырываются изо рта. На часах около полуночи. – Вон он! Уже вижу! Высовываюсь из-за угла здания вслед за Джеки, и действительно: знакомый покосившийся кованый забор тут как тут, огораживает территорию завода, около которого мы трёмся, от маленького, некогда популярного в узких кругах заведеньица, периметр которого всё ещё патрулирует одинокий сторож, кстати. Подумать только, из года в год один и тот же. Не видно его вроде. Должно быть, торчит в своём вагончике с другой стороны здания, около ступенек, ведущих к главному входу. Неужто там всё ещё есть, что переть? Рупс подбирается сзади и, опираясь на мои плечи, привстаёт на носки, чтобы тоже выглянуть. – Давай, пошли! Притормаживая, пропускаю ребят вперёд и, схватив Кая за воротник толстовки, буксирую за собой, наблюдая, как Джеки, набирая необходимое ускорение, прыгает и, уцепившись за самую верхнюю перекладину, рывком подтягивает свою тушку и через мгновение оказывается на другой стороне. Скачет на месте и растирает ладони. – Холодный, сука… Вы там чего? Я один пойду? Оборачиваюсь к Каю и, подмигнув, киваю в сторону Джека: – Ты как, подсадить? Фыркает и, вжикнув молнией, застёгивает куртку под горло. – Да иди ты. Цепляется за прутья, перебирается вслед за остальными. Подождав, пока отойдут, немного отступаю назад, разбегаюсь для прыжка. Схватиться, подтянуться, не уебаться. Удобные кроссовки мягко пружинят о промёрзший грунт, и я, не удержавшись, показываю Джеки кончик языка. Возвращает вытянутым средним пальцем. Кай только закатывает глаза. – Вам что, по пятнадцать? – Ты не сечёшь, это традиция, детка, – приобнимая за плечи, отвечает ему Рупс и, развернув, уводит в сторону темнеющей, всё больше приходящей в негодность развалюхи. "Не называй мою детку деткой!" – хочется выкрикнуть это ему в спину, но тогда наверняка выскочит дремлющий в своей будке сторож, а заряд каменной соли – или что там у него в ружье? – явно не вызовет божественную эйфорию, застряв в чьей-нибудь заднице. Нагоняем ни хрена не сладкую, учесавшую вперёд парочку и, присев на корточки, вместе с Саем принимаемся ощупывать заколоченный досками дверной проём. Почерневшие, рассохшиеся от времени и перепадов температур, отсыревшие и отвратительно склизкие. – Ты их пальцами отдирать собрался? – насмешливо интересуется Кай прямо над ухом, и меня так и подмывает дёрнуться и дать ему затылком в зубы. Слабенько, чтобы пиздел чуть поменьше. Пальцы окоченели, плохо слушаются, но всё-таки получается нащупать нужный гвоздь и, подцепив разболтанную шляпку, вытянуть его, зажав в ладони. Сай проделывает с двумя верхними то же самое. Одну вынимаем полностью, и, подсветив себе телефоном, первый пролезаю в образовавшийся проём. Запах запустения тут же бьёт в ноздри. Только так его можно описать. Запах пыли, пустоты и будто бы чего-то незаслуженно брошенного. Кажется, даже всё ещё витает в воздухе что-то от пролитого алкоголя и сигаретного дыма. Скребёт лёгкие, но это ничего, привыкну через пару минут. – Под ноги смотри! Не удивлюсь, если он там где капкан ебанул, – в спину шипит мне Джек, и я поспешно киваю, прекрасно зная, что он не увидит. Фонарики на смартфонах загораются один за другим, и плотная темень расползается по углам, таится под редкими, оставшимися столиками. – Наша первая сцена, – делится с Кайлером Джек, а я уже забираюсь на неё. Прямо так приходится, подтягиваясь на руках и опираясь о запылённые доски коленом, – ступеньки сбоку давно разломаны. Сколько мы сюда пробираемся после закрытия, столько и сломаны. Должно быть, не выдержали веса, когда выносили оборудование, или же мы не единственные, кто шастает по закрытому клубу. Для чего-то же караулит мужик маргинального вида. Обхожу полукругом, припоминая, где именно стояла стойка для микрофона, и, подсвечивая, оборачиваюсь к тяжёлым, теперь ещё и из-за пятилетнего слоя пыли, кулисам. – Я понимаю, вы, ребят, стукнутые и всё в этом роде, но почему просто не выкупить это здание? Раз уж оно вам так дорого. – Ощущения не те, – усмехаясь, отвечает Рупс, и я протягиваю ему руку, помогая забраться к себе. Сай справляется сам и молча отпихивает мою ладонь. – Ну хорошо, а дальше что? – Когда дальше? – отзываюсь, не оборачиваясь к нему, просто слушая, как скрипят половицы, когда покачиваюсь, перенося вес с носка на пятку. Ветхими стали, вряд ли выдержали бы оборудование, инструменты и пятерых скачущих лосей. Или хотя бы лосей. – Рен, помоги мне. Запихиваю телефон в расстёгнутый нагрудный карман куртки и, будучи прекрасно осведомлённым, о какой такой помощи он говорит, нагибаюсь и поднимаю его, обхватив за бёдра. – Давай, ваяй уже. Кивает и, одной рукой опираясь о моё плечо, тянется повыше и пальцем рисует прямо по пыльной тяжёлой ткани кулис. Выводит две буквы, быстрым нажатием большого пальца ляпает смазанные точки и, подумав, пририсовывает маленький хуёк чуть снизу. Удовлетворённо хмыкает, хлопая ладонью по моей куртке, и, поправив свою, уже собирается спрыгнуть вниз, но придерживаю, выставив руку. Погоди немного, ты мне ещё нужен. Киваю на Кайлера и похлопываю себя по карману. Кажется, не догоняет, чего я хочу, но притормаживает. – И что, всё? А дальше что? Кай всё никак не возьмёт в толк, для чего всё это, а мне – да и ребятам, видимо, тоже – как-то не особенно хочется распространяться о прижившемся по синьке поверье. И маленькой невинной традиции, если не учитывать того, что после своеобразного паломничества мы все набиваемся в небольшое, но крайне гордое, как и его владелица, заведение и отмечаем до полной невменяемости. Отмечаем вроде как месяц основания группы, ибо, хоть убей, не вспомнить точной даты. – А дальше ничего, дальше – пить. Ты чего сегодня такая жопа? Рен плохо тебя трахает? – сочувствующе похлопывая по плечу, интересуется у Кая Джеки. Я только с интересом прислушиваюсь, но не влезаю. Любопытство разбирает, ощетинится или съязвит в ответ? – Нормально трахает, заебал уже. Ну так что, раз это всё, можно валить? Прочищаю горло, привлекая к себе внимание, и делаю шаг к краю сцены. В самом деле, не зря же я тащил его сюда и терпеливо выслушивал недовольное бурчание под нос. Впрочем, грех жаловаться – это ещё маленького пафосного полудурка Эрика нет, который наверняка испортил бы себе маникюр и заебал всех вусмерть. Забавно выходит. То, как быстро прижился Кай, и как порой слаженно мы кладём хуй на вроде как члена группы. Ну да хрен с ним, подтянется прямо к Керри, хер не отвалится. И вряд ли он расстроится из-за того, что мы не взяли его с собой пачкать дизайнерские джинсы. Покусываю губы, настраиваюсь на нужный лад и принимаюсь раздавать указания: – Так, вы двое, посветите на меня. Джек, подойди к Каю поближе, на случай, если он бросится бить мне морду. Вот так, отлично, ага. Приступим? И не ржать! Я чудовищно серьёзен! Уёбки, детка… – Опускаюсь на одно колено, мысленно блеванув на покрытый толстенным слоем грязи пол, и, порывшись во внутренних карманах куртки, достаю маленькую коробочку. Всё как положено: красный бархат и спичечный коробок пафоса прицепом. Подмигиваю замершему с абсолютно нечитаемым выражением лица Кайлеру и, прочистив горло, начинаю толкать речь, которую я никогда не готовил: – Откровенно говоря, у нас всё было достаточно уебански, я мудак и прочие бла-бла-бла, но!.. – Поднимаю вверх указательный палец. – Я готов стараться и… если ты сейчас заржёшь, Руперт, клянусь, я вставлю тебе ботинок в жопу!.. Я хочу стараться для тебя. Хочу огребать подушкой по морде и стучать тебе по заднице за пустой чайник и за то, что ты постоянно пиздишь мои вещи. Хочу пиздеть на твоих придурошных друзей-извращенцев, которые, кстати, меня совсем не напрягают и могут переехать хоть завтра – лично разгребу для них морозилку. Я хочу наступать на твои очки снова и снова, хочу отбирать у тебя своё полотенце и украдкой щипать за задницу. Хочу… да до хера всего хочу. С тобой. Итак, детка. Ты примешь это? В знак начала новой жизни? Рупс, я тебя слышу. Ну так что скажешь, Кайлер? – Закусываю щёку изнутри, чтобы блядская рожа не выдала меня раньше времени, и, выдержав паузу, открываю коробочку. – Примешь эту сим-карту? Тишина устанавливается почти идеальная, если бы только Рупс и Джеки отчаянно не прикрывали рты, пытаясь кулаком затолкать обратно рвущийся из глотки хохот. – Кай? – зову его ещё раз и протягиваю ладонь с подношением. Сам кусаю губы, подавляя улыбку, и даже в свете не особо-то крутых фонарей вижу, как он краснеет. Пунцовый уже. – Да пошёл ты! – А ты рассчитывал на кольцо и Вегас?! – не выдержав, сквозь дикие хрипы, мало напоминающие нормальный смех, едва дыша, проговаривает Джеки и тут же складывается напополам, чтобы хоть как-то усмирить рвущиеся из груди адские звуки и не спалить нас всех к хуям. С негромким щелчком крышки закрываю упаковку, чтобы попросту не выронить чёрный прямоугольник формата микро. Спрыгиваю вниз и обезоруживающе, как мне хотелось бы надеяться, улыбаюсь ему. На деле же просто скалюсь и легко перехватываю летящий мне в челюсть кулак. Только этого и ожидал. Сжимаю за запястье и подтаскиваю к себе поближе. Вяло сопротивляется и всё отворачивается, отказываясь посмотреть мне в лицо. – Ну чего ты, давай, сдувайся. Я серьёзно, детка. – Симка? Это, по-твоему, серьёзно? С энтузиазмом киваю, вкладываю коробочку в его пальцы и сжимаю их, обхватив поверх своими. Опять руки ледяные. – Очень. Последнее, что осталось, – это твой ебанутый древний телефон. Который больше не работает, если ты не помнишь, кстати. Продолжаю удерживать его руку и поглаживаю перекрытые чёрным пигментом выпуклые свежие шрамы, как раз там, где были блядские цифры. Просто так поглаживаю, автоматически, потому что мне нравится это делать. Хмурится и, состроив недовольную морду, всё-таки улыбается. – Это поэтому ты трое суток продержал меня без связи и как вредная сука сказал, что в душе не ебёшь, где твой второй мобильник? – Ага, – самодовольно ухмыляясь, вру ему прямо в лицо, и уголки губ подмораживает, словно после укола стоматолога, не рассчитавшего дозу обезболивающего. Даже горький привкус этой гадости ощущается на языке. Гадости, которой становится всё больше, и я того и гляди захлебнусь в ней, если так и не смогу найти у себя яйца и рассказать всё как есть. – И куда мне её? На шею? Раз уж ты не даёшь мне… – Всё я тебе даю. Твой новенький сотовый лежит на крышке горячо обожаемого тобой ноута, задрот. Дома. Как-то странно ёжится после того, как произношу последнее слово, и со вздохом сдаётся и делает полшага вперёд. Тут же отпускаю кисть и перехватываю за плечи, втискивая в себя, пока губами шарит по моей скуле. Принято, значит? Лот продан, дамы и господа, с потрохами уходит вот этому пиздюку с красным носом. – Он розовый, да? – Якобы обречённо качает головой и прячет подарок во внутренний карман. Тоже в правый. – Нет. Облегчённо выдыхает и сцепляет пальцы позади моей спины. – Фуксия – это же не розовый? – Да иди ты! – фыркает и пытается выбиться, пару раз шлёпнув меня по спине ладонями. – Давай, Раш, засоси его, и валим. Дедок с ружьём наверняка думает, что сюда малолетки шастают, не будем его разочаровывать, – хлопает меня по плечу Сай, и я, дурачась, вытягиваю губы для поцелуя, но вместо этого получаю ладошкой по подбородку. Кайлер выкручивается, спихнув мои руки, и топает следом за подозрительно покашливающим в кулак Рупсом. – Ну чего ты накуксился как маленький? Хочешь, я тебя поцелую? – вытягивая губки, совсем как я только что, сочувствующе спрашивает Джек, и мне тоже хочется треснуть ему по роже. Показывает в ответ на мою гримасу язык, и я только закатываю глаза. Чего ещё ожидать от придурка, который шарится по заброшенным помойкам вроде этой? *** Жарко, алкоголь в глотке плещется, цветомузыка то и дело проходится лучом прожектора по моей спине, а пальцы сжимают угловатую коленку под длиннющей барной стойкой с парочкой крепких шестов и скачущим мальчиком с шейкером у другого края. Наблюдаю за тем, как Керр, склонившись над рукой Кайлера, пробегается пальчиками по рисунку и, завершив осмотр, удовлетворённо хмыкает. Безупречная, как всегда, ярко накрашенная и почти неодетая, и полумрак ей только на руку. Выглядит девчонкой в переливающихся цветных лучах, и если бы я не знал, то наверняка хер бы даже предположил, что фигуристая барменша и есть хозяйка клуба. – Почти зажило всё, но если ещё раз испоганишь моё художество – я тебя выпорю. Банда ржёт, а Кай неловко тупится. Всё ещё слишком трезвый. – Да ладно тебе, мамочка, не будь злюкой. Лучше плесни ещё. – Толкаю к ней опустевшие шот и коктейльный бокал Кая. – Хер бы ты его трахал, будь я его мамочкой, – усмехается и тут же становится строгой, как училка из порнухи. – Тебе уже есть двадцать один? Джеки вытягивается вперёд и игриво шлёпает её по бедру. Подмигивает и делает глоток из своей литровой кружки. Похоже, сегодня один только я желаю убиться как можно быстрее и хотя бы на вечер перестать перетирать себе мозги, мысленно прогоняя предстоящий разговор и его последствия. И каждый раз, вне зависимости от подобранных слов, они разные. От почти безобидных пощёчин и злых слёз до недели беспробудного блядства и последующего суицида. – Давай, не ломайся. Или Кайлер решит, что ты слишком старая, чтобы дрочить на тебя в душе, – начинает напирать на Керри Джек, и по быстрым взглядам, которыми они обмениваются – буквально стреляют друг в друга, – я могу предположить, что и у этих двоих что-то было. Впрочем, решаю не распространяться и оставить свои мысли при себе. Ну их на хер. – Боже, вы такие уроды все… – выдыхает покрасневший Кай и натягивает капюшон толстовки по самый подбородок. Не по размеру большой толстовки, кстати. Опять утащил мою, пиздюк. И меня бесит как раз то, насколько мне это нравится, и то, что он так и не купил себе отдельные шампунь и гель для душа. Нравится, что пахнет мной. Керри шутливо обижается, дует губы и, пробежавшись по ним языком, перестаёт разыгрывать примерную мамочку. – Малыш? – Вискаря. Стакан, пожалуйста. – А ты не сдохнешь со стакана-то? – насмешливо влезаю и тут же получаю локтем меж рёбер. – Заткнись. Пиздеть будешь после того, как разок притащишь меня домой в несознанке. А я при этом буду лезть к тебе в штаны и обещать жениться. Идёт? В который уже раз вспоминаю, каким он был дерзким, разыгрывая маленькую шлюху, и не могу не признать, что это было весьма соблазнительно. Во всяком случае, то, как он елозил по мне в поисках бумажника, явно бы вошло в мой "Топ-Десять", если бы не адское похмелье и чертовски давящие штаны. Опрокидываю новую рюмку, почувствовав, как шибануло в череп, сгребаю Кая за воротник и настойчиво лезу целоваться. Неуклюже пихается, явно опасаясь слететь с высокого стула, и моя ладонь стремительно перемещается выше, оставляя в покое его колено. Во мне вдруг просыпается какое-то дикое неуёмное желание упереть его в уголок и облапать везде, куда только дотянусь. Или утащить в сортир, в самую дальнюю кабинку, и выдрать, стянув джинсы с ладной задницы. Размыкает губы, разрешая пробраться языку в тёплый влажный рот, и тут же зловредно щёлкает зубами, прихватывая серёжку пирсинга за длинную штангу. Больно тянет на себя, удерживает какое-то время и отстраняется, несильно пихнув в грудь. – Отвали, я и так восемьдесят процентов своего времени под твоей лапой. – А остальные двадцать что? – перекрикивая музыку, высунувшись из-за плеча Джека, спрашивает Сайрус, и у меня ладонь так и чешется отвесить ему подзатыльник. Физическое насилие – это вообще то, чего мне не хватает последние трое суток. Очень не хватает. Кай предпочитает оставить это безответным и присасывается к своей выпивке. Реально стакан виски. Моя бровь саркастически ползёт вверх, а он делает глоток и даже не морщится. Не морщится, блять, хотя и нехило так обжигает нёбо. – А вот это уже интересно, юный алкоголик. Ничего рассказать не хочешь? Хмыкает, жмёт плечами и прикладывается снова. Перекидываемся с Керри быстрыми взглядами, и она кокетливо подмигивает мне, тут же по новой наполняя бокал Рупса. Музыка, пригодная разве что для медитаций, меняется на острое танцевальное техно. Кай глотает ещё, с полминуты залипает в одну точку, подстраиваясь под поехавшую реальность, и спрыгивает со стула. Стаскивает толстовку, цепляется за Джеки и тащит его на танцпол, сверкая голыми лопатками в вырезе майки. Оборачиваюсь, и моё вялое "Я не понял?" тонет в поднявшемся гуле голосов и звуке, разрывающем динамики колонок. На самом деле не слишком-то я и против, но блядская натура требует чего-нибудь вякнуть, несмотря на то, что, накатив, натурально сдуваюсь, всё больше утопая в мрачных, паутиной опутавших череп мыслях. Остальные тоже как-то незаметно рассасываются по клубу, и остаюсь только я, стакан с плещущимся на донышке вискарём и Керри. Выдыхаю и падаю лицом на сложенные руки. Блядская лыба уже не тянется, а под воздействием алкоголя всё труднее сохранять беззаботное выражение на роже. Когтистая лапка тут же треплет меня по волосам. Подставляюсь под ласку и жалею, что она не может этими своими алыми пиками выскрести всё лишнее из моего черепа. – Трудный день? – сочувствующе интересуется, и на секундочку мне хочется уткнуться носом в её сиськи, приподнятые фривольным, затянутым прямо поверх майки корсетом, и поныть, но… Всегда есть "но". Моё сейчас зажигает с Джеки где-то в центре площадки. Сосредоточие вообще всех моих "но". – Хуёвый. Настолько, что ты и представить не можешь. Где я лазил всё утро и что я там делал. От воспоминаний явственно передёргивает, а чёрный, затянутый под самое горло галстук словно всё ещё душит. И сейчас, вспомнив об импровизированной удавке, жалею, что на ней же и не повесился. – Ты же не из-за Ларри так убиваешься? – А тебе уже распиздели, да? – усмехаюсь и поворачиваю голову, укладываясь на щёку. Согласно кивает, доливает в стакан Кая и толкает его ко мне. Перехватываю и глотаю. Совсем немного, чтобы омыло нёбо. – Разумеется. Ну так как? Большой страшный секрет? Огромный. Сто семьдесят два на пятьдесят три. – Устал просто. У тебя есть?.. – Намекающе приподнимаю бровь, и она, сощурившись, окидывает меня взглядом, цепким, как наманикюренные коготки, и таким же острым. Будто рентгеном прощупывает, заглядывая за грудную клетку. – Уверен? – Ага, хочу немного расслабиться. У меня с этим хуёво в последнее время. – А твоя детка? Моя детка… Стискиваю разом потяжелевший череп ладонями и, с силой нажав на виски указательными пальцами, выпрямляюсь на стуле. – Давай сюда, Керр, или я сам вытащу пакет из твоего лифчика. Поигрываю бровями, даже особо не пытаясь её обмануть, прикрывшись сальной шуточкой, но, судя по ответной саркастичной мине, выходит явно стрёмно. Закатывает глаза, сдувает прядку с носа и действительно лезет в декольте. – Ага, я знал! Может, у тебя и сисек нет? Признавайся, что пихаешь? Вытягивает сложенный в несколько раз прозрачный пакет и швыряет мне в грудь. Он отскакивает и, проезжаясь по отполированной поверхности, останавливается, только когда ловлю, накрывая пальцами. Оглядываюсь через плечо, просто для того чтобы убедиться, что никакая блядь не ёбнет мне в бочину – ну так, чтобы наверняка не сдохнуть, подавившись сраной таблеткой, – быстро выковыриваю одну и, затолкав под язык, делаю глоток из стакана. Вкуса почти не чувствую, равно как и тяжёлого взгляда из-под густо накрашенных ресниц. *** Жарко, алкоголь в крови плещется… Натурально колбасит под какой-то дикий дабстеп. Буквально сливаюсь с толпой, дёргаюсь в такт, кручу башкой по сторонам, но не могу выцепить хотя бы одну знакомую рожу. Потоком подхватывает, тащит в середину, и безумно круто становится, эйфория ленивыми волнами всего омывает. От макушки и до кончиков пальцев скользит и, схлынув, набегает снова. Электро раздражает, елозит по нервам, цепляет, как медиатор натянутые струны. Где же… Где? Мелькает тёмное пятно среди вытянутых рук. Прорубаюсь к нему, выставив вперёд левое плечо, и, оказавшись ближе, узнаю рисунок. Нашёл. Моё. Цепляю за лямку майки. Подтаскиваю к себе. Оборачивается, крутится, неловко дрыгается. Вжимается в меня, и даже в разбавленных светом многочисленных излучателей потёмках вижу, что улыбается. Безумно, слишком уж восторженно, пьяно. – Что-то ты долго, а? – почти кричит мне на ухо, губами прижимаясь к мочке, и, рассмеявшись, прикусывает за хрящ. Оплетает меня руками и примеривается, как бы поудобнее закинуть ногу. Придерживаю за бедро. И когда только успел так накидаться? Наверное, единственные стоим посреди бурлящей, движущейся живой массы. По спине то и дело мажут чужие ладони. Трётся о меня, липнет, теребит футболку и, неловко дёрнув головой, мажет губами по моей скуле. Цепляю за подбородок, фиксирую пальцами и уже тянусь к нему, как… – А ты уже колючий. Снова. – Ты можешь не пиздеть пару минут? – Ну, смотря зачем, если ты хочешь… Хочу. Именно этого и хочу. Кусаю несильно, скорее просто сжимаю его нижнюю губу зубами и затягиваю в свой рот. Его – сладкий, смутно отдающий цитрусовыми и алкоголем. С энтузиазмом включается в игру, и вот мы уже лижемся, как типичная, не отлипающая друг от друга парочка. Беззастенчиво лапаю его, возвращает прикосновения, уцепившись за мою шею, и, едва не свалив обоих, забирается на меня, держится, стискивая бока острыми коленями, и выглядит до безобразия довольным. – Что это ты такой ласковый? – Может быть, ты мне нравишься? Ну, самую малость. Улыбаюсь и покачиваюсь из стороны в сторону, подхватив его под тощую задницу. Удобнее. Ненавязчиво оглаживать карманы тоже. – А сейчас-то почему пиздишь? Тупится, разглаживая ворот моей футболки, водит пальцами по кромке, касаясь кожи. В глотку вцепиться хочет или?.. Или действительно пиздит, замыкаясь на чистом упрямстве, не желая признавать, что всё-таки сдался. Ставлю на ноги и, не позволив сбежать, подтаскивая поближе, поднимаю лицо за подбородок и большим пальцем поглаживаю его нижнюю губу. Не дышит, каждое движение ловит и наконец-то смотрит мне в глаза. Укладывает руку на мою грудь, и, как по сигналу, сердце начинает стучать быстрее, словно только потому, что это его ладонь. – Ну так как, Кай? По самые помидоры, а, детка? – подстёбываю его, а у самого, кажется, колени подрагивают. Совсем как когда-то в средней школе. Когда вместо мышц торчали рёбра, а прыщей на роже было больше, чем сейчас татуировок. – Детка? Фыркает, опускает голову, отводя в сторону мою руку, но пальцы не убирает, продолжает неловко удерживать за ребро ладони. – Не по самые. Недовольно закатываю глаза, хотя сейчас мне и такого признания более чем достаточно, чтобы как следует выораться и заныкать его подальше от всего блядского мира. – Это потому что ты слишком зажатый. Заливисто ржёт мне прямо в лицо, привстаёт на носки и, качнувшись вперёд, прикусывает за кончик носа. Отступает назад и, впечатав мне кулаком в грудь, не даёт опомниться и, схватив за широкую пряжку на ремне, тащит за собой, назад к стойке. – Эй?! Ты никак дать мне решил? – весело пытаюсь доораться до него, но упорно игнорирует. Тормозит у бара. Просит Керр перестать пихать язык в ухо Джеку и плеснуть ему ещё. Обмениваемся непонимающими взглядами, пожимаю плечами, и Джеки только строит рожицу в ответ. Выглядит просто мерзостно довольным и едва ли слишком синим. – Решила собрать всю коллекцию, а? – перекрикиваю слишком громкую из-за близости буфера музыку, которую явно рубанули на полную, и буквально физически ощущаю, как белая спрессованная гадость наконец-то всасывается в кровь в полной мере. Пульс подстраивается под ломаный ритм барабанной дроби в мелодии, и становится хорошо настолько, насколько вообще может быть. Пару горящих шотов с Джеки, присосаться к почти и без того опустевшей бутылке вынырнувшего из толпы Сайруса. А после, догнавшись до нужной кондиции и недружным хором дооравшись до обречённо кивнувшего, даже не ставшего снимать наушники диджея – не первый месяц работает, гад, уже и без точных инструкций знает, чего от него требуют, – наконец-то перевести танцы в другую плоскость. Собираюсь взобраться на стойку, как… Останавливаюсь, уже сжав плечо Джеки для опорного толчка. – Оу… – проследив направление моего взгляда, выдаёт друг, и, пожалуй, это единственное, что я сам могу выдавить. Место уже занято. Занято гибким мальчишкой, который, не расставаясь с тёмной пузатой бутылкой, вьётся вокруг шеста и явно тащится от одобрительных выкриков собравшейся небольшой кучки наблюдающих. Выгибается на другой стороне узкого стола, прямо рядом с парнишкой-барменом, и то и дело хватается за шест, чтобы не свалиться. Пересекаемся взглядами, вернее, он по моему лицу глазами мажет и, поймав ответный, показывает язык, расплываясь в саркастической ухмылке. Сегодня без очков, обошёлся контактными линзами, и под градусом и в полумраке не различить. Один в один. Зеркальный двойник. – Вы точно не инкубаторские? – навалившись на спину, почти кричит в ухо Сайрус, а я могу только отрицательно покачать головой. Пялюсь, как зачарованный, и во рту пересыхает. Делает глоток, проливает на майку и под свист обливается полностью. Отбрасывает опустевший сосуд бармену, тот перехватывает бутылку почти не глядя, и стаскивает майку через голову. Раскручивает над головой и, удержавшись на месте только каким-то чудом, запускает точнёхонько мне в голову. – Тебе это просто так не сойдёт! – ору во всю мощь своих лёгких, отмерев, расталкиваю облепившую меня банду и сам забираюсь на стойку… *** – Боже, можно я уже просто сдохну… – страдальчески тянет Кай и, натянув капюшон, роняет голову на сложенные руки. Тут же надсадно стонет, должно быть, от резкого движения кто-то ебанул нехилый заряд тротила в его черепе. Мне тоже хуёво, но явно не настолько, как ему. Отхлёбываю свой порядком остывший кофе из маленькой чашки и, поморщившись, жестом подзываю официантку. Совсем не сладкий. – А нехуй было начинать с вискаря и полировать коктейлями. Только на повышение градуса, в курсе, нет? – Ради всего хорошего, что у нас было, заткнись. Ты слишком громко разговариваешь. – А что хорошего у нас было? – тут же оживляюсь, проигнорировав не слишком-то вежливую просьбу, и вместе с парой порционных пакетиков сахара заказываю ещё один кофе и кусок пиццы пожирнее для него. – Ни хера не было, – соглашается приглушённый голос из-под капюшона. – И, знаешь, отчего-то мне смутно кажется, что после того, как ты почти трахнул меня на этой чёртовой стойке – нахуя я вообще туда полез, не знаешь, нет? – ты всё-таки меня трахнул. Это же был ты? – Я, – хмыкаю и снова делаю глоток. Растягиваю на подольше. – И где? Только не говори, что это был сортир. Я не переживу. – Не скажу. – Вот блядство… И так каждый раз, да? – Почти. – Идите-ка вы на хуй, ребята, я так сдохну через месяц. – Предпочтёшь бутылку "Бейлиз" и Юджина? Устроите девичник? – Именно. Молчим, пока не приносят новый заказ. Девочка в переднике симпатичная, улыбается и ненавязчиво проводит пальчиком по именному бейджу. И я послушно перевожу на него взгляд. – Что-нибудь ещё? Отсвечиваю ей одной из своих лучших улыбок и отрицательно качаю головой: – Нет, спасибо, Катрина. Но я дам тебе знать, если передумаю. Подмигиваю, и она отходит, напоследок бросив короткий взгляд через плечо. – Я дам тебе знать, если передумаю… – кривляясь, глухо передразнивает меня капюшон, и, не сдержавшись, стаскиваю его с взъерошенной головы. Тут же удостаиваюсь просто убийственного взгляда. – Детка, ты что, ревнуешь? – Нет, просто ты меня бесишь. Выпрямляется, явно поборов желание снова схватиться за череп, и зверски вгрызается в свой кусок пиццы, то и дело прихлёбывая кофе. Ему явно становится получше, если судить по тому, как меняется поза и уходит озлобленный на весь мир блеск из глаз. Часто моргает, морщится, должно быть, линза натирает. Шарит по карманам куртки и вместе с увлажняющими каплями достаёт ещё кое-что. Бархатную коробочку. – Ты это серьёзно всё? Вертит её в пальцах и кладёт на стол. – Абсолютно. – Но обязательно нужно было устроить цирк, да? Ты бы обоссался, если сделал это без зрителей? И без пафоса, знаешь ли, тоже можно было обойтись. Вот же вредный говнюк. Ну хорошо, зараза, затычку в зад я подарю тебе просто так. Без лишнего, мать его, пафоса. – А ты засмущался, как школьница. Скажешь, нет? Хмурится в ответ на мою улыбку и снова заталкивает коробочку в карман, явно больше не собираясь комментировать. – И вообще, сегодня вроде бы как вторник? Ты в курсе, что херово влияешь на мою успеваемость? – Я вообще на тебя херово влияю. – И даже не поспоришь, – грустно соглашается Кай и, подозвав официантку, ту самую Катрин, заказывает салат и, мстительно поджав губы, доёбывается до каждого ингредиента, заставляя девчонку бежать на кухню и уточнять рецепт. После этой маленькой мести успокаивается и всё больше приходит в себя. Настолько, что даже не бурчит, когда я касаюсь его коленки своей под столом. Легонько толкаю её, отвечает пинком по голени, наступаю на ногу и успеваю перехватить взметнувшуюся ладонь у самого плеча, не дав себя шлёпнуть. – Тебе что, шесть? Обиженно дует губы, и мне хочется поймать их. – А тебе? – Да иди ты. – Может, сходим вместе? Рывком освобождает кисть и, выдохнув, придирчиво разглядывает содержимое только что опустившейся на стол тарелки. Вертит её так и эдак, всматривается и всё же решает задать мучающий его вопрос: – Думаешь, плюнула? Пожимаю плечами, глядя вслед уходящей в центр зала официантке, и думаю, что зад у неё очень даже ничего. Надурачившись, Кай не придаёт моему оценивающему взгляду никакого значения и решает не рисковать. Отодвигает тарелку в сторону. Залипает на мелкий узор на салфетках и, нервно облизав губы, словно по щелчку пальцев становится серьёзным. – Вообще-то, есть кое-что, ну… Я хотел бы попросить тебя. – Ну так давай, проси. – Ну так заткнись и дослушай меня? Киваю, с сожалением заглядывая в опустевшую чашку. Ещё что ли заказать? – Съездишь со мной к матери? Как в романах пишут? Сердце пропустило один удар? Моё, кажется, проебланило все десять. Вскидываюсь, слишком быстро среагировав на вопрос, конвульсивно дёргаюсь даже и тут же ругаю себя за такую реакцию. Заметил. Не мог не заметить. Вот же блять! Застал врасплох, и поэтому выражение паники слишком явно отпечаталось на лице. Отпечаталось и застыло, искривив уголки губ, навязчиво отсвечивая в расширившихся зрачках. Не знаю, почему так, не думал, что настолько скоро. Закусываю губу. Сильно, насколько могу вытерпеть, и ни звука из глотки, даже хриплого карканья не выдавить. Язык занемел. – Что за херня, Рен? – спрашивает, поджав губы, даже встаёт, опираясь широко разведёнными ладонями о стол, нависает сверху. С самым что ни на есть натуральным ужасом, ощущением того, как холодеет в грудине под тёплой курткой, понимаю, что не уйти от прямого вопроса. Не выкрутиться. Не… – Сядь. Резко, как щелчок заедающей задвижки, такой ржавой, что встанет в предназначенную ей выемку – и хер выдернешь. Хер уже исправишь. – Какого… – Сядь, я сказал! – прикрикиваю и тут же словно наказываю себя за это, с силой стиснув кулак под столом. Ногти уходят в ладонь, давят тупыми кромками. Недостаточно сильно. Медленно опускается на место и становится совершенно равнодушным, нечитаемым вовсе. Маска вместо подвижного лица, и если бы не моргал, я бы решил, что он умер. Отключился, как ночник, выдернутый из розетки. – Дай мне телефон, – просит очень ровно, без истерических ноток и вообще каких-либо эмоций в голосе. Надкусываю длинную металлическую штангу на коренные зубы и сжимаю так, что, кажется, вот-вот раскрошатся. Терплю и ещё больше усиливаю давление челюстей. – Дай. Мне. Чёртову. Трубку. Смотрю куда угодно, только не на него, а услышав звенящее напряжение в его голосе, и вовсе трусливо отворачиваюсь в сторону, взглядом упираясь в ножки соседнего столика. Считаю царапины на покарябанной обивке стула. Не выдержав, дёргается ко мне, перегибается через стол и пытается забраться в карман, чтобы самому добраться до телефона. Не выходит – слишком близко к столу сижу. Злится, пихает меня в грудь, и я сам не понимаю, как это происходит. Как случается так, что голосовые связки подводят, но я всё-таки выдавливаю из себя то, что не даёт мне спокойно дышать последние несколько дней. То, что я боюсь произнести больше всего. Боюсь, потому что не знаю, кто посмотрит на меня серыми, широко раскрытыми глазами. Не знаю, выдержит он или снова съедет. Не знаю, выдержу ли я, если придётся СНОВА. – Она умерла. Как ошпаренный отшатывается назад, спиной вжимается в хлипкий диванчик и прямо на моих глазах стремительно становится меловым. Синеют обескровленные губы. Словно реально всё вниз отхлынуло и сейчас просачивается через поры, заливая кафельный пол. – Что? – сухо выстреливает, едва размыкая рот, и у меня начинает сводить пальцы от желания сгрести его к себе на колени и просто укачать, как маленького. Просто коснуться хотя бы. Не даю себе ни единой попытки. – Она умерла, – повторяю второй раз. Уже легче даётся, наверное, оттого что его лицо так и осталось потерянно-удивлённым, а не перекосилось, не стало… Чужим? Хмурится, пытается сказать что-то и становится похож на маленького ребёнка, которому только что сделали гадость вместо подарка. Словно подпихнули под нос дохлую крысу, а не виляющего хвостом щенка. – Детка… Дёргается всем телом, выдыхает и цепляется пальцами за столешницу. Пытается удержаться. – Когда? Сглатываю, и по глотке словно скомканный кусок наждачки протирается. Кажется, даже ощущаю металлический привкус… Или изодранная губа всё? Не разобрать. Не хочу разбирать. И смотреть на него тоже не могу. – Четыре дня назад. Кивает и беззвучно повторяет, одними губами. Раз, второй, третий…. Моргнув, поднимает голову и ввинчивается мне в глаза таким взглядом, что сразу же не по себе становится. Ещё больше, чем было до этого. Ещё больше, хотя был уверен, что уже невозможно. Не отрываясь, вижу его расширившиеся зрачки и ставшую узкой кромкой радужку. Буквально зарывает взглядом, смотрит так, будто уже готов хлопнуть крышкой и запросто опустить на два метра. – Мобильник тоже ты сломал? – Я не… Кивает. Получил моё признание. – Захлопнись. Голос севший, едва узнаваемый. Проводит ладонью по волосам и снова смотрит страшно, как никогда раньше, страшно и вместе с тем невыносимо знакомо. Как если бы поймал меня с тёлкой или ещё чего похуже. Но разве это не то самое "похуже"? Что, блять, может быть ещё хуже? Пожалуй, только ничем не прикрытое, колко-противное разочарование, которое не скрыть контактными линзами. Да он и не пытается. Больше ничего не спрашивает, только сводит все факты воедино. Понимает. Изредка продолжает опускать голову, касаясь подбородком груди, словно в подтверждение своих мыслей. Едва уловимо морщится, но быстро берёт себя в руки, продолжая держать лицо. Больше не смотрит. – Кайлер… – пробую снова, и уже как-то плевать, как бы жалко ни звучал мой голос. – Так вот где ты был вчера утром, – как если бы к самому себе обращался, растерянно проговаривает и вдруг рывком поднимается из-за стола. Не могу придумать ничего лучше, чем вскочить тоже и вцепиться в рукав его куртки. – Послушай, я не хотел, не хотел, чтобы так вышло. Я собирался тебе сказать, я, блять, сразу собирался, но… – Беспомощно замолкаю и, разжав пальцы, только развожу руками. – Я не знал как. Не хотел, чтобы тебе снова было больно. – Да, – согласно кивает на мои слова, – сейчас мне не больно. – Кай, просто выслушай меня, ладно? Я боялся, что… Склоняет голову чуть набок и расплывается в совершенно жуткой, просто карикатурной ухмылке. – Ты боялся, что твоё ёбаное самолюбие не выдержит, если я снова слечу с катушек. Обо мне ты думал? Хуя с два, Раш. Обращение неприятно режет слух. Он слишком давно так ко мне не обращался, а сейчас просто по-змеиному шипит, вкладывая в короткое слово всю свою злобу. И мне нечего ей противопоставить. Нечего сказать в ответ. Совсем нечего. Не услышит сейчас, не услышит, даже если заорать в голос, даже если приставить к его виску мегафон. Хочет ли вообще меня слышать? – Это не так. Бессмысленное, пустое оправдание. А больше и выдавить нечего. Не поверит, не захочет верить. Тяжело сглатывает и разворачивается на пятках, становится ко мне спиной. Первый шаг в сторону двери. Второй. Третий. Четвёртый. Жду. Обернётся? Психанёт? С кулаками набросится? Не решаюсь даже протянуть руку. Не решаюсь и следом кинуться. Пусть идёт. Предохранители теперь крепко завинчены. Отчего-то мне кажется, что его больше не сорвёт. Горбится, накидывает капюшон. Выходит. Звоном отзывается дверной колокольчик, и я, кажется, навсегда запомню этот звук. Звук, под которым только что вышла из строя какая-то шестерёнка в груди. Не болит – на части разламывает, треском проходится по каждой кости. Только сморгнув наваждение, понимаю, что на меня все редкие посетители пялятся. Понимаю и отчего-то назад, на своё место, падаю, вместо того чтобы следом уйти. *** Он не возвращается вечером, а я не подрываюсь с дивана, чтобы броситься искать. Жду. Жду, когда даст о себе знать. Жду, когда позвонит и оттаскает меня на хуях. Жду, когда вернётся, чтобы дать мне в зубы. И отчего-то даже на донышке бутылки забыться не хочется. Заслужил. Не ищу его, только вернувшись и обнаружив одну лишь пустоту, а не свои вещи, вышвырнутые из спальни. Скидываю короткое эсэмэс Юджину. Всего одно слово. Один слог. "Да?" Эсэмэска тут же возвращается звуковым сигналом и тем же коротким словом, только без вопросительного знака. Хорошо. Значит, присмотрит. Хорошо, что он не слоняется, не пойми где, один. Хорошо, что гнойник наконец-то лопнул, за каких-то несколько дней разросшийся до пугающих размеров. Я постоянно вспоминаю её, никак не могу отделаться от образа женщины, которую даже не знал. Страшная рана, безумие во взгляде, яростное, не мне брошенное "НЕНАВИЖУ!" Навощённое лицо, почти идеальное из-за толстого слоя грима, забранные наверх волосы и тёмное платье. Мелькает вопрос законности проведённого мероприятия, но тут же отметаю его в сторону. Пусть заявит, если захочет. Только захочет ли? Чего вообще он захочет? Всё гоняю по кругу в голове, от виска к виску хаотичными импульсами, и ничего не делаю. Ухожу. Возвращаюсь. Разглядываю потолок. Жду. Пусто вокруг становится до зубного скрежета. Не хватает. Привык не один. Как и не привык разгребать дерьмо своими руками, не Ларри. Не привык и не думал, что сам буду носиться со снятыми мерками, чтобы заказать гроб точно под рост. Что сам буду копаться в истории болезни и выяснять, где похоронена сестра Кая. Как она похоронена. Чтобы рядом, если вдруг он когда-нибудь захочет… Потираю переносицу пальцами. Не приходит, но жду. Жду, и только на третьи сутки, когда я возвращаюсь из студии, натыкаюсь на грязные, сброшенные посреди коридора кеды. И свет, кажется, везде горит. Уголки губ ползут вверх, но сглатываю улыбку, убираю её с лица и нарочито медленно, стараясь производить как можно больше шума, раздеваюсь, с грохотом зафутболив ботинки в угол. Прохожу вперёд, к ставшему мне уже родным дивану, ибо совершенно не тянуло спать на кровати в гордом одиночестве, и собираюсь позвать его, как сам появляется в дверях ванной. Держит в руках свою зубную щётку и, обогнув меня, как мешающую табуретку, скидывает её в расстёгнутую спортивную сумку, брошенную около диванной спинки. Кажется мне совсем чужим. Не моей маленькой деткой. Не сукой, которая воткнула мне лезвие в ногу и забиралась сверху, чтобы как следует объездить. Этого Кайлера я не знаю. Равнодушный, с холодными пустыми глазами, которые, если не присматриваться, кажутся мёртвыми. Матовыми. Сглатываю. – Привет. Игнорирует. Пропадает в спальне. Слышу, как роется в шкафу. Так, значит, да? Прохожусь языком по пересохшим губам и прикусываю язык, чтобы не ляпнуть чего лишнего. – Что ты делаешь? На этот раз меня удостаивают ответом. Удостаивают холодной, брошенной прямо в рожу рубленой репликой. Равнодушной, как и его осунувшееся лицо с проступившими скулами. – А на что похоже? Уходит на кухню, не показывается несколько минут, и я иду следом. Стоит, склонившись над включённым ноутбуком, и клацает мышкой. – Поговори со мной. И разумеется, даже бровью не ведёт. Полный игнор. Хорошо. Ладно. Подхожу ближе и просто закрываю бук, пальцами прижимаю экран к клавиатуре, и он, было дёрнувшись, передумывает. Пожимает плечами и, вытащив блок питания из розетки, отпихивает мою кисть, забирает ноут. Уносит в комнату, всё в ту же сумку. Белая вытянутая коробка с телефоном валяется посреди кухни. Отчего-то около плиты – не долетела бы, если бы просто спихнул. И как-то заторможено всё, заморожено внутри. Не чувствую ни тревоги, ни куда более привычной мне злости. Вообще ничего не чувствую, даже понимая, что плохо всё. Плохо, и он планомерно собирает вещи. Вернувшись и присев на спинку дивана, вижу, как упихивает к остальным вещам мою толстовку и пытается застегнуть молнию. Штопанный-перештопанный, изодранный рюкзак лежит рядом. Вижу и не верю, что он уйдёт. Что вот так просто сможет от меня уйти, вежливо кивнув на прощание. Снова пробую. – Не тупи, Кай. Согласно кивает, как шарнирная игрушка, и не отвлекается от своего занятия даже для того, чтобы просто посмотреть на меня: – Угу. Поднимается на ноги, оглядывается по сторонам и, заприметив свои конспекты, брошенные прямо на полу перед телевизором, сгребает тетради в стопку. – Куда ты пойдёшь? – Ты же обещал снять мне квартиру. Издёвки в голосе столько, что щёки вспыхивают, как от хорошей затрещины. Как если бы приложил мордой об пол, как если бы… Одна фраза. Только одна, а у меня внутри всё по швам трещит. Среди натянувшихся белых ниток отчётливо проступает рвущаяся из-под контроля паника. Уйдёт? Продолжаю не верить, продолжаю просто ждать, отстранённо наблюдая за тем, как пытается запихнуть свою макулатуру в боковой карман. Наконец справляется и волоком тащит сумку в коридор, к своим брошенным кедам. Забирается в них и, присев на корточки, принимается за шнуровку. Его пальцы не дрожат. Не дрожат в отличие от моих, насмерть впившихся в грубые прорези карманов на джинсах. – Скажи, что мне сделать. Затягивает на узел и болтающиеся концы шнурков заталкивает за язычок. Поднимает голову, прежде чем взяться за второй. – Что тебе сделать? – переспрашивает, и больше всего сейчас я боюсь именно этого ровного голоса. Ни единой эмоции. Так не угадаешь, где именно наёбка. Отвечаю осторожно, как провалившийся под лёд по-пластунски движется к берегу, гадая, выдержит или нет. Выдержит или нет… – Да. Что ты хочешь? Меняется в лице, и тут же понимаю, что нет. Не выдержит. – А ты так и не понял, да? Не всё покупается, Лэшер. Но оживает как-то вместе с этим выпадом, оттаивает и продолжает говорить даже с какой-то жалостью. Жалостью, которую не пытается скрыть, замаскировать под что-то, приукрасить, спрятав за упаковку с бантиком. Нет. Жри так, без подарочной фольги. – Ты должен был сказать мне. Должен был вообще не трогать эту херову трубку. Но ты испугался, да? До уссачки испугался того, что я съеду с катушек и твоя чистенькая, отмытая детка снова скатится в ёбаное дерьмо? Испугался, что не уследишь за мной? – Я… – Пасть заткни и слушай. Ты думал не обо мне. Ты думал, блять, о том, что удобно твоей заднице. Тебе ёбаных двадцать шесть лет, а ты думал, что я не узнаю?! – срывается на крик, и я всей своей жалкой душонкой надеюсь на то, что наорёт на меня, ёбнет пару раз для острастки, но останется. Отпихнёт и вернётся в комнату. Запрётся в ванной, по дороге послав меня на хуй. Останется. – Я не знал как. Я не смог, понятно тебе? Не смог после всего, что… – Запинаюсь и тут же проклинаю себя за это, потому что мальчишка рассматривает это по-своему. Щурится и уже делает выводы. – После всего, что со мной было? Или всего, что было с тобой после того, как я трахнулся с кем-то? Молчу. Не услышит. Не поверит. Не захочет мне верить. Тошнота к горлу подкатывает, на языке отчего-то горький, желчный привкус. И оглушающий хруст стоит. Лёд трескается. Ещё немного – и вниз. Под ледяную воду. – Ты думал, выйдет откупиться навороченным смартфоном? Больно, хлёсткой фантомной пощёчиной. Уже по другой щеке. – Нет, не думал. Не собирался откупаться от тебя. Я вообще не… Скидывает лямку с плеча, полупустой рюкзак бесформенной кучей валится под его ноги. Переступает и, не отводя взгляда от моего лица, не отводя покрасневших глаз, шагает вперёд. Я почти дышу в этот момент. Почти верю, что вот оно… Оказывается рядом в полпрыжка и, привстав на носки, сгребает в кулак ворот моей рубашки. Комкает её и тащит меня на себя, наклоняет и так впивается в рот, что у меня голова кружится. Целует, яростно атакует своим языком, словно пытаясь трахнуть в рот, и вдруг с силой стискивает зубы на нижней губе. Настолько сильно, что судорогой всё лицо сводит, а выступившие слёзы не удерживаются на ресницах и срываются вниз. Терплю, почти не дышу от боли и даже коснуться его не смею, так и стою, вцепившись в карманы. И в голове только треск, треск, треск! Перестаёт мучить, отшатывается так же стремительно и, отступив к своим вещам, закинув рюкзак на спину, тыльной стороной ладони вытирает влажные, оставляющие полупрозрачный алый след губы. – Я люблю тебя. – Последнее, что остаётся. Последнее, что у меня есть. Последнее, что он может вот так запросто вырвать прямо у меня из-под рёбер. Меняется в лице, болезненно морщится, сбрасывает эту свою едва ли не на суперклей посаженную маску, и его глаза становятся подозрительно блестящими. Отсвечивает, как кошка. Сглатывает и, отрицательно покачав головой, легонько кивает вправо. Прикрываю веки, ощущая, как печёт словно накалившуюся роговицу, но послушно поворачиваю голову и взглядом натыкаюсь на собственное лицо. Отражение в зеркале. Негромко, совсем как опустившаяся на гроб крышка, закрываясь, щёлкает входная дверь. Оглушающе тихо внутри становится. Тихо настолько, словно сверху уже пара тонн земли. И зеркальный двойник будто скалится, приподнимает подбородок, с вызовом пялится. Не помня себя, замахиваюсь. Всю оставшуюся в больной голове дурь в этот удар вкладываю и, как только костяшки сталкиваются с холодной поверхностью, с воем скатываюсь вниз. Падаю на колени и жмурюсь, чтобы пережить приступ чудовищной, обожравшей кисть боли. Баюкаю её, прижав к груди, и вижу, как, багровея, наливается опухоль. Пальцами почти не могу пошевелить. Не то рычание, не то вопль затухает внутри, обдирая глотку. А отражение… Отражение забавляется, показывая уже вовсе не моё лицо. Отражению наплевать, ни царапины. Судорожно вдыхаю, обжигает единым глотком воздуха. Кое-как отдышавшись, упрямо сжимаю зубы. Левой рукой цепляясь за стены, правая – бесполезной плетью вдоль тела. Перед глазами мутно. Скулы печёт. Оборачиваюсь через плечо. Оборачиваюсь и снова взглядом по ряду зеркал. На кухню тащусь. Где-то там был тяжёлый разводной ключ.