Dirty Dancer

Что-то беспокоит, всё настойчивее покалывает, почти вгрызается остриём. Мешает, зудит где-то под ухом. Первое, что я ощущаю, всё ещё растекаясь в сонной полудрёме, – это то, как ноют лопатки. Вырубился на диване, и спина затекла. Поясницу тоже противно грызёт. Даже ощущаю себя старым – совсем чуть-чуть, только мелькнувшая мысль, но и её тени хватает для того, чтобы рывком подскочить на ноги. Хрена хрен, ребятки. Ещё чего не хватало. Продолжает противно долбить по мозгам, но, подорвавшись, я сразу же догадываюсь, что именно служит источником звука. Сброшенная на пол мобила почти уползла на виброзвонке под диван. Упорно мерцает экраном, привлекая к себе внимание, высвечивая хорошо знакомое мне имя. Отвечаю спустя ещё минуту, только для того, чтобы посмотреть, насколько упорот звонящий. Беглый взгляд на часы в верхнем углу экрана. Начало четвёртого. Подношу трубку к уху и, прежде чем ткнуть на зелёную, плюхаюсь назад на кожаное сидение. – Прежде чем ты скажешь, ради чего такого важного подорвал меня под утро, – иди на хуй! – Едва успев договорить, отдёргиваю трубку от уха и держу на расстоянии вытянутой руки, ибо звонящий явно чем-то очень и очень… раздосадован. И тебе доброе, Эрик. – Сам вали, ушлёпок! Ты совсем ёбнулся?! Я даже задумался, что такого страшного я мог натворить во сне? Сосал палец и какой-то отчаянный папарацци заснял это? И где же он тогда? – Тише, тише, зайка. Тебя кто-то обидел? – Ты ещё спрашиваешь?! Выхухо… выхублядь! Я всегда знал, что обильные возлияния хреново сказываются на дикции, но вот что развивают воображение – не думал. – Кто, прости?.. – Ты понимаешь вообще, что творишь?! Ларри точно открутит тебе яйца, когда узнает! Шлюха! Да ни хуя не понимаю я! Подрываюсь на ноги и принимаюсь нарезать круги вокруг дивана. Выдох… Мало ли что там могло приглючиться начинающему торчку. – Что узнает-то? Тяжкий вздох по ту сторону трубки. Кажется, именно так пытаются успокоиться родители, по десятому разу объясняя своему бестолковому чаду, почему нельзя совать карандаши в попу. А-та-та и бо-бо будет, не балуйся, маленький. – Выйди, поговорим. Что? Кто-то из нас двоих явно не догоняет. Очень не хочется, чтобы этим "кто-то" оказался я, вдруг очнувшись посреди дурно пахнущей кучи. – Откуда выйти? Эр, детка, я с удовольствием потреплюсь с тобой, как только тебя немного отпустит. – Из привата выйди, идиот! Думаешь, ты самый умный, козлина, да?! Думал, бля, никто не заметит, как ты таскаешься по танцполу, цепляя мужиков?! Вспышка за вспышкой, дубина, всё на плёнке! Останавливаюсь, и пальцы левой руки конвульсивно сжимаются на спинке дивана. Ещё секунду, буквально одну секунду я всё ещё не догоняю, а когда доходит… Прикрываю глаза и целую вечность пытаюсь разжать челюсти, чтобы процедить хоть что-нибудь. – Слушай меня сю… – Да какого ты!.. – перебивает тут же. Стоял бы рядом, так и с кулаками бы накинулся. Даже жалею, что современная связь не предоставляет таких возможностей. Вмазать бы кому-нибудь хорошенько, чтобы не убить мальчишку, когда доберусь до его костлявой задницы. Вот же ушлёпок. Даже восхищаюсь. Интересно, он специально тихонько гадит мне, будучи уверенным в том, что папарацци не станут особо разбираться, или же мальчишке просто сорвало крышу? Умница, Кайлер, просто умница. Пока твои выходки мало чем могут навредить мне или группе, но сама мысль о том, что кто-то другой развлекается, прикрываясь моей рожей… Ну уж нет, детка. Я очень ревностно отношусь к таким вещам. Только я и никто другой. – Заткнись и слушай сюда! Увидишь его ещё раз – съезди по морде и никуда не отпускай, через полчаса буду. Red Room? Озадаченно молчит, а после уже не вопит, отзывается без былой уверенности: – Red Room… Погоди, так это не ты сейчас любишься в кабинке? – Нет. Жму на отбой и, быстро натыкав нужную комбинацию, вызываю такси. После, затолкав телефон в карман, спешно натягиваю чистую футболку и шнурую обувь прямо в гостиной. Пальцы сводит, не порвать бы шнурки. Лицо отчего-то горит, будто и вправду не он, а я отжигаю сейчас невесть с кем, запёршись в предназначенной именно для этого узкой кабинке. Если он так, то… каким сегодня по счёту был я? И скольких он успел ублажить после? Злоба накатывает только в лифте. Уже представляю, как разобью почти своё собственное лицо, и сжавшиеся в кулаки пальцы подрагивают в предвкушении. И это тоже будет забавно, малыш Кай. *** Минуя охрану на входе, я даже не задумываюсь о том, как мальчишка прошёл фейсконтроль. Какие уж тут думки, когда всего два варианта: влиятельный папик или сходство со мной. Длинный, обитый чем-то сродни красному войлоку коридор заглушает звуки, и музыка, разрывающая толпе внизу уши, доносится до меня едва-едва. Нечто вроде хорошо притушенных басов, когда только лёгкая вибрация исходит от динамика. Но с каждым шагом ритмичное колебание становится чётче, ближе, наливается, обретает объём и покрывается, словно чешуёй, целой россыпью побочных звуков. Гул толпы – один из них. Неотъемлемая часть почти чарующей, подчиняющей своему ритму какофонии. Царство для избранных. Парочки липнут друг к другу, обжимаясь у мягких стен, лапают, гладят друг друга, и в полутьме невозможно различить, мальчики это или девочки. Много раньше, когда я только попал сюда, мне нравилось разбивать подобные "дуэты". Утягивать одну из половинок за собой, в изолированную кабинку по другую сторону выдержанного в алых тонах зала. Одну или сразу обеих, обдолбанных, разгорячённых выпивкой и лёгкими наркотиками. Тогда я был чуть старше Кая. Кайлера, которого мне ещё предстоит отыскать и наказать как следует за использование нашей схожести в не иначе как корыстных целях. Так и скажу ему, прежде чем дать засранцу в зубы. Миную арку и не могу не поморщиться от резанувшего глаза освещения. Лазерное шоу в самом разгаре: прожекторы вращаются вокруг своей оси, алые росчерки бродят по стенам и танцполу, то и дело ускоряясь или почти замирая – в зависимости от разрывающей динамики музыки. Башка начинает трещать сразу же. И что я находил в этом месте, объёбанный в ноль? Впрочем, ответ явственно прозвучал в самом вопросе. Некрытому в этом адском месте делать абсолютно нечего. Останавливаюсь на узком подобии неогороженного балкона, на который вывел резко сузившийся коридор, и, прищурившись, чтобы не так резало глаза, пытаюсь разглядеть что-нибудь в колыхающейся живой массе внизу. Нихрена. Спускаюсь вниз по чёрной винтовой лестнице, и на последних ступеньках живая волна подхватывает объятиями десятка рук, касаниями бесчисленного количества тел, относит к центру танцпола, швыряет на пару метров вперёд, назад. Но нет того привычного кайфа, ощущения движения, единения с музыкой. Я был прав, когда думал, что слишком трезв для этого места. Раздражает. Кое-как пробираюсь к белеющим у противоположной стены дверцам в узкие кабинки для быстрого перепиха или очередной хапки. Одна из "изюминок" этого места. Изюминок… Бас меня просто уничтожает. Ещё немного – и барабанные перепонки лопнут, а хлынувшая кровища сольётся с полом. Алое. Слишком дохера алого, в глазах рябит. Меня хватают за запястье почти у первой из целого ряда дверей. Инстинктивно вырываю кисть и уже готов замахнуться, как ещё одна ладонь цепляется за моё плечо и буквально виснет на нём. Можно даже не оборачиваться, чтобы наверняка узнать хозяина цепких лапок и пропахших вишнёвым табаком волос, твёрдых от лака. Более чем знакомый запах. – Затянуться и не выдохнуть, херашеньки как похожи! Звуки съедают интонацию, остаётся только голая сухая фраза, её остов, смысл. Морщусь от алкогольного выхлопа вкупе с разрывающими голову музыкой и освещением. Особенно отвратительно. Кажется, вот-вот стошнит. Перехватываю костлявое запястье, съехавшее на моё предплечье, и, легонько сжав в знак приветствия, отрываю от себя, чтобы повернуться лицом. – И где? Где ЭТО? Эрик кренится набок, моргает, фокусируясь на моём лице, и, похлопав ресницами, молча кивает в сторону предпоследней кабинки. Не теряя времени, направляюсь к указанной двери, и в спину доносится смазанный поток явной нецензурщины. Не разобрать, среди всего этого хаоса не громче, чем шёпот чьих-то мыслей. На ходу разминаю шею и чувствую, как хрустят позвонки. Чувствую, но не слышу. Уже бесит! Как же блядски бесит! Раздражает, нервирует, выводит из себя до помутнения рассудка, до нервной дрожи, до почти наркотического опьянения. Слишком трезвый для этого места. В третий раз об этом думаю. Думаю, делая последние шаги и хватаясь за гладкую ручку. Пальцы скользят по пластику, медленно тяну на себя, вместо того чтобы распахнуть рывком. Буквально по сантиметру. И не потому, что меня смущает вид сношающихся пьяных утырков. Вовсе не поэтому. И музыкой долбит по башке, так долбит, что я, кажется, этому предпочёл бы отбойный молоток. Глэм-рок – не самое моё любимое направление… Внутри комнатушки темно, только лишь расплываются очертания стен, а в центре – смутное светлое пятно. Шагаю вперёд и безошибочно цепляюсь пальцами за ворот футболки этого "светлого пятна". Выдёргиваю на свет и едва ли могу сразу сфокусироваться. После нескольких мгновений, проведённых в спасительном чёрном, алое ебашит по мозгам с новой силой. Первое, что всплывает, – это его обозначенные чёрным контуром глаза. Шальные, распахнутые, блестящие. Перехватывает мои кисти и, приподнявшись на носках, заливисто смеётся, а я понимаю, что не обязательно видеть его зрачки, скрытые под контактными линзами, чтобы понять, что он явно под кайфом. Пальцы сжимают ткань куда сильнее, тянут ворот вниз, и я скорее даже представляю, как трещат белые швы. Представляю, потому что невозможно узнать, так ли это, – всё съедает выхлоп колонок. Дёргается рядом со мной, извивается всем телом, льнёт, вжимается в бёдра, а я отчего-то молчу, просто удерживаю его рядом и не могу разлепить губы. Смеётся, проговаривает что-то, легонько касаясь носом моей шеи. Ощущаю лишь налипающее дыхание, как оно ложится на и без того разгорячённую кожу. С силой жмурюсь и буквально насильно выцарапываю себя из оцепенения аккурат в тот момент, когда, оцарапав скулы, острые ноготки касаются моих губ. Обхватывает за шею второй ладонью, удерживается, впиваясь пальцами в плечо, шатается на носках и… Отпихиваю его от себя так, чтобы вписался спиной в белую обшивку дверной створки. Оказываюсь рядом в один прыжок и, хорошенько встряхнув, заботливо прикладываю затылком о стену. Морщится, но даже не пытается высвободиться, только, зажмурившись, потирает затылок. Вклиниваю бедро между его ногами и, прижимаясь, давлю всем своим весом. Губами почти касаюсь маленькой мочки уха, почти… Чуть выше, но можно дотянуться языком. Дёргаю его ещё раз, для верности легонько двинув под рёбра. Выдыхает, пытается сгорбиться. Жалею, что не увидеть его лица, что не увидеть со стороны, каким бываю я, когда испуган. Испуган или же дрожь вызвана чем-то иным? Бедро чуть подаётся вперёд, давит на его промежность и легонько гладит грубый шов на джинсах. Ладонью нахожу его глотку. Кадык ходит под пальцами, судорожно дёргается вверх-вниз. Жду, когда заговорит первым, совсем недолго жду. Ровно столько, сколько потребовалось мне, чтобы коленом надавить на строчку ширинки. – Ты! – Сил ему хватает только на один злобный вопль, остатки фразы – негромкими хрипами, но я близко, я слышу. – Какого чёрта ты?! – Это я должен спрашивать, чего ТЫ пытаешься добиться? Вытягивается, пытается отстраниться, не касаться меня – но разве это сложно? Придвинуться ещё на пару сантиметров, чтобы надавить на грудную клетку и заставить побороться за лишний вдох. Ты же привык к этому, верно? Тогда почему не пытаешься сейчас? Молчит, и я, не сдержавшись, прикусываю его ухо. С чувством прикусываю, вбирая тонкий хрящ в рот, и, помедлив немного, сжимаю зубы. Шипит, ведёт шеей влево, пытается отстраниться, и я чувствую, как пальцами начинает теребить низ моей футболки, комкает материю. Так тебе не нравится? Ещё как не нравится, нервничаешь. Представляю, как закусывает губу, тихонько, чтобы я не заметил, не почувствовал движения. Тщетно. Картинка не выходит из головы. – Не обязательно давать абы кому, лишь бы зацепить меня. Ладони тут же в кулаки, тянут ткань. Молчит. – Кайлер? Вякни уже что-нибудь. Негромко, поверх моего плеча, неожиданно ровно, словно его и вовсе ничего не беспокоит: – Не всё покупается. Не понимаю его. Сейчас не понимаю. – Ты уже говорил это. Прежде чем я купил тебя. Выгибается, ладонями проходится по моей груди, медленно оттесняет от себя, отталкивает ровно настолько, чтобы заглянуть мне в лицо и… рассмеяться. Смеяться, захлёбываясь воздухом, цепляясь за мои плечи, и всё не останавливаться. Хрипеть, делать новый глоток воздуха и снова, до хрипов. – Идиот… – давит уже сквозь выступившие слёзы, а ухмылка всё не сходит с бледного перекошенного лица. Внезапно с силой пихает меня в грудь, от неожиданности делаю шаг назад. Неторопливо огибает справа, касается пальцами щеки и, поймав мой взгляд, произносит по слогам: – Это ты так думаешь, самовлюблённое ничтожество. Не понимаю, не осознаю сразу, не могу разобрать смысл фразы, теряюсь. Ненадолго, но ему времени с верхом хватило для того, чтобы ещё раз легонько коснуться уголка моего рта, заглянуть в глаза и, оттолкнув, направиться к танцполу. Оборачиваюсь, ладонью касаюсь подбородка, непозволительно торможу, всё ещё переваривая сказанное. Ничтожество, говоришь… Снова пальцами по губам, снова взглядом отслеживая его спину. "Ты ничего не добьёшься, ничтожество" – вот, что я уже слышал. Десятки раз слышал. Сотни раз. Сжимаю кулаки, болью отдаёт в ладонь. Неужто ещё цепляет? – Рен? Дёргаю плечом, показывая подвалившему Эрику, что сейчас явно не лучший момент. Останавливается в шаге. – Ебать мои носки, не думал, что такое бывает. Не отвечаю, пытаюсь слушать. Ускользает. Только обрывки фразы. Ломаные слоги. Слежу за извивающимся телом в десятке метров. Не могу оторвать взгляда. Не могу, когда он почти тут же сходится с патлатым парнем в кожаных штанах. Ещё бы, когда на лице так и написано "трахни меня". Это он в отместку или я синий выдаю и не такое? Стоило бы спросить у ребят. Когда-нибудь, когда решу окончательно завязать. Всё же оборачивается. Всего один взгляд, вскользь, мельком… Запрокидывает голову и, отвернувшись, вытягивает руку, показывая мне фак. – Сломаю палец. – Не сдержался, и проскользнувшая мысль неожиданно вырвалась и оформилась в конкретную фразу. Знаю, что не услышишь, но становится как-то проще. – Ты что-то сказал? Поворачиваюсь на голос так резко, что шею клинит. Из головы всё не идёт, только картинка перед глазами, только ладони на его узких бёдрах, пальцы на чёрной материи джинсов. Прикосновение. Дёргаюсь, переводя взгляд на Эрика. – Эй, ты как? – А что-то должно меня беспокоить? – Ну как же, парень явно пользуется спросом. Твой? Замираю. Мой? А разве может быть моим? Но разве я сам принадлежу кому-либо? – Нет, так совпало. Остаёшься? Отвечает, сделав ещё шаг ко мне, чтобы волной звука не перекрывало: – А этот? Ну, знаешь, Нильсон и таблоиды… – Хуй на Ларри. Он его откопал – он пусть и разбирается. Идёшь? Дёргает меня в свою сторону, вынуждает повернуться. Всё никак не уймётся, нервно покусывает бледные губы. Всегда как накрашенная перепившая вампирюга. Вампиры бухают джин, что ли? Нет? Почему тогда так прёт? Кивок на танцпол. Непроизвольно следую за ним взглядом. Был бы пьян, то решил бы, что чудное установлено зеркало… Даже двигается, как я. Ерошит волосы, в потёмках не разглядеть мимики, но и её, должно быть, слизал как под копирку. Определённо талантливый мальчик… Мальчик, который увлечённо шарит ладонями по чужой голой спине, пока его самого, не стесняясь, лапают за задницу, пальцами забираясь в карманы. – Плевать. Пошли. А Кай… Кая я вполне смогу вызвать в любое удобное время. Когда захочется. И класть мне сверху, с кем он был до меня. Так ведь? Так, Раш? А если нет, то… То что? Ждать, пока наиграюсь, приковав его к батарее? Чушь. Пора завязывать с поигрульками и "хочу". Определённо пора. Сквозь толпу, не оборачиваясь и снова убеждая себя, что всё это – хуй собачий, и что мне всё равно. Ни больше ни меньше. Но гложет, жрёт этот его выпад, кусает изнутри… Толчок в спину. Оборачиваюсь, натыкаясь на высокую блондинку в микроскопическом платье, но против воли взгляд скользит дальше, поверх её плеча, и, словно обведённых красным, цепляет парочку позади. Безошибочно так. Чтобы зафиксировать, как они лижутся, вжимаясь друг в друга. Теперь алый очень кстати. В моём черепе тоже. Именно им топит. Наполняет. Но мне же… наплевать? Блять, нет!!! Нет-нет-нет! Нет! Слышишь меня, дрянь?! Я не разрешаю тебе! Чёрта с два, сука! Отталкиваю положившую было ладони на мой пояс девушку и, распихивая народ, двигаюсь назад, врубаясь в толпу, словно ледокол, левым плечом. – Рен?! – доносится в затылок. Да, плевать мне, абсолютно плевать… Пальцы на правой сжимаются сами. Ещё пара шагов – и я разобью эту сладкую парочку. Секундами, тишиной закладывает уши, режет бесконечно долго, пока волной звука не накроет снова. С первыми аккордами, пока не накрыло басом, над толпой проносится единым выдохом B.S. Насмешка судьбы, должно быть. Над нами обоими, малыш… Удар. По лицу и пальцами по струнам. Аккурат в тот момент, когда эту часть зала освещает алая вспышка. Распахнутые глаза Кая. В следующее мгновение боль растекается по казанкам вместе с удовлетворением. Точно в висок патлатого. И когда, отшатнувшись, оборачивается ко мне, левой впечатать в живот. Загибается, хватая воздух. Заносит руку для ответного удара и… замирает. Ещё назад, на полшага, во все глаза пялится на меня, переводит взгляд на Кайлера, снова на меня. Сравнивает, должно быть. А я думаю только о том, чтобы удержаться и не вытрясти из него душу вместе с кусками мозгов. Кай явно тормозит. Может, не осознаёт? Опускает взгляд и смотрит себе под ноги, словно теряется, выпадает из реальности. Хватаю мальчишку за плечо и, дёрнув поближе, перехватываю за запястье, сжимаю, чтобы с удовольствием наблюдать за исказившей его гримасой. Но этого мало. Вторая ладонь зарывается в его волосы и, зацепившись за короткие пряди на затылке, с чувством дёргает назад. Шипит от боли – приходится довольствоваться только её послевкусием. Одним оттенком. Погоди, дрянь, я заставлю тебя задыхаться, скулить и срываться на крик. Только погоди немного. Патлатый всё не может прийти в себя, шатается, но всё же держится на ногах. – Это… как это?.. – шепелявит. Угадываю скорее по губам, нежели слышу, – сверху кроет басами и моим голосом. Криком. – Мой младший брат, приятель. И только я буду иметь его. – И добавляю, обращаясь уже к Каю, предварительно встряхнув его, удерживая за волосы: – Ты понял? – А не пошёл бы ты… Тут же, выпустив его запястье, среагировать моментально. Пощёчина. Хлёсткая затрещина, от которой его голова дёргается вбок, а внутри моей ещё долго разливается этот отзвук, ласкает нервные окончания удовлетворением и глубокой уверенностью в том, что ты заслужил это. Насильно разворачиваю к себе лицом, наслаждаюсь выражением в глубине его глаз. – Мой. Уяснил? Единолично, как зубная щётка. Полезешь в чужой рот – выбью зубы. – Хреновая аналогия. – Пусть так. Считай это предупреждением. Второго не будет. – Да мне ху… Ай! Дёргаю вниз и прямо за волосы волоку к выходу, игнорируя его резкие выкрики. Кажется, будто народу стало меньше – или же не замечаю? Вот на это мне точно плевать. А ты мой, ясно тебе? Как плюшевый мишка, как холодильник или, опять же, блядская зубная щётка. Всего четыре минуты ушло на всё, знаю наверняка – именно столько длится этот трек. Лестница, коридор. Всё это время удерживаю за волосы, а он почти всем весом висит на моей руке, пытается расцепить пальцы. Тщетно, пусть уже ощутимо тянет мышцы и сводит предплечье. Не отпущу. Молчит, сжав зубы, и только краснеет то ли от боли, то ли от унижения. Ты сам виноват, парень. Слишком грязная провокация. Охрана косится, но предпочитает хранить молчание. И верно, им за это не платят, а наше сходство явно наводит на мысли о семейных разборках. Эрик находится около входа, курит, делая тяжку за тяжкой, и, завидев меня, издаёт нечто среднее между истерическим смешком и всхлипом. Поравнявшись с ним, свободной рукой отбираю сигарету и, наполнив лёгкие дымом, чувствую себя куда спокойнее. Спокойнее, но не настолько, чтобы навязчивая идея проехаться хорошеньким личиком Кая по бордюру, паковала чемоданы. Эрик не задаёт вопросов, а я оглядываюсь в поиске такси. Одно стоит чуть поодаль, в паре метров от выхода. Машу рукой, и таксист отвечает кивком головы. Подъезжает. Буксирую покрасневшего Кая за собой. Жмурится и явно мечтает, чтобы это унижение поскорее закончилось. Но это ты спровоцировал, сладкий, теперь терпи. – Так плевать же? – доносится из-за спины подозрительно радостный выкрик. Отвечаю, открывая заднюю дверцу и не оборачиваясь: – Верно. Плевать. *** Отпустить в такси, позволить на время поездки отодвинуться к двери и буквально забиться в угол. Позволить сейчас, чтобы после, расплатившись с таксистом, выволочь силой и, заломив руку, затащить в лифт, а затем и в квартиру. Сопротивлялся, но крайне вяло, больше шипел и выгибался от боли. Так ли ты против? Не верю. С размаху хлопнуть ладонью по выключателю и зажечь свет. Толкнуть на пол прямо в прихожей и, ударив под колени, заставить завалиться на четвереньки, схватить за плечо и уложить на спину. Нависнуть сверху, коленом раздвинув его ноги, упираясь, надавливая на ширинку, а ладонями зафиксировать его кисти. Лицом к лицу. Молчит. Ждёт, пока я начну первый. Только громко дышит, втягивая воздух в лёгкие. И верно, я заговариваю первым, досыта наигравшись в гляделки: – Шлюха. Думал, что дёрнется, скривится, но нет – улыбается. Так отчаянно, безумно растягивает губы, что мне становится не по себе. Перехватываю тонкие запястья одной рукой, явно делаю больно, с силой сжимая пальцами. Отодвигаюсь назад, усаживаясь на его ноги. Не обращает внимания, словно не чувствует. – Скучно, Раш. Повторяешься. – Решил трахаться со всеми, кто может заплатить? Деланно зевает, выгибаясь настолько, насколько ему позволяют зафиксированные запястья. – А тебе не срать разве? Бесит. Как же меня бесит. Всё в тебе уже бесит! И больше всего именно то, ради чего я влез во всё это. Твоё лицо. Его выражение. Изгиб бровей и насмешливо прищуренные глаза. Бесит, бесит! Выдох. Нужно просто продержаться ещё немного, а после разнести к хуям кухню или проклятые зеркала, которые множат всё, что видят, играют образами внутри бесконечных коридоров, и, покосившись вправо, я вижу бесчисленное количество отражений. Тоже мне драматический эффект. Ещё вздох. Да такой, что болью отдаётся, когда опускается грудная клетка. Сейчас бы не воздуха – никотина. Разом полпачки. – Отвечай. Мне. Дрянь. Пока я держу себя в руках. Заинтересованно склоняет голову набок, явно испытывая моё терпение. – А потом что будет? Я ждал, клянусь, я ждал этого вопроса. Рывком всем корпусом назад, чтобы замахнуться, и… Пощёчина. Звонким отзвуком гуляет по коридору, затихая, пробирается в гостиную, но даже тогда я слышу, как растворяется её фантом. Его голова дёргается назад, скула медленно наливается красным, и проступает отпечаток моей ладони. О том, что наверняка останется синяк, я думаю даже с долей удовлетворения. Пусть и немного, но стало проще. Пусть ладонь и пылает, как и лицо мальчишки. Медленно склоняюсь к нему, кончиками пальцев обвожу пылающий след и разворачиваю его лицо к себе, чтобы снова видеть. Чтобы прошибал меня одним взглядом. Поджатые губы, уголки опущены вниз. Кажется, притих, сломался. Продолжаю гладить его щёку, не заставить себя остановиться. Запоздало отмечаю, что он всё ещё не начал бриться. Девятнадцать. Мелкий. Какой же ты мелкий. – Унижение. Как тебе на вкус? Дёргает головой, пытается уйти от моей ладони, разорвать контакт. Не позволяю. – Мне нравится. Давай ещё одну? Не нахожусь с ответом. Потому что все мои усилия направлены только на то, чтобы действительно не наградить его ещё одной, а после ещё, и ещё, и ещё… Спешно облизывает губы. Дёргаюсь. Это его движение завладело всем моим вниманием. Потому что, ударив, задел и их тоже. Потому что припухли и выступила алая капля, которую он медленно убрал языком и ещё раз обвёл кончиком верхнюю. Неторопливо, рисуясь, и я… Будь я проклят, потому что вспышкой мгновенно в штанах становится дико неудобно, а внутри пробитой черепушки всего одна единственная мысль. Нет, даже не мысль – картинка. Как это было бы, выебать его прямо в окровавленный рот, долбить, придерживая за волосы, и проникать так глубоко, чтобы чувствовать, как сжимается его глотка… Проклятье. Не желает отпускать. Наклоняюсь ещё ниже. Носом касаюсь его щеки, а его рот прямо напротив моего. Сглатываю и, не сдержавшись, языком касаюсь ещё одной выступившей капли. Тут же ловит его губами, втягивает в свой рот и, коснувшись металлического шарика пирсинга, зажимает штангу между зубами. Боже, Сатана или блядский Ктулху, я просто не… Не могу представить себе, не могу даже заставить себя представить, как это – взять и отказаться от всего этого. От взгляда серых, пусть и из-за контактных линз, глаз напротив, от невесть когда высвободившихся ладоней на моей груди, от его шёпота, когда отпустит, перестанет сжимать зубами, перекатывать маленький шарик. – Сегодня только ты. Доволен? И за всем этим проглядывает что-то. Что-то куда более знакомое, изученное. Не знаю даже, словно проглядывает тот парень, которого я забрасывал звонками. Тот парень, который посылал меня в зад, который не собирался вот так… – Только сегодня? – Так тебе не всё равно? Зачем спрашиваешь? Всё это шёпотом, тихонько, словно зеркала могут поймать, растащить или же уничтожить. Словно тонкий мостик куда-то вглубь его подсознания. Я совсем запутался. Не понимаю его. Чертовски не понимаю и чертовски же хочу. Не отпущу. Обречённо понимаю, что не позволю ему выкинуть нечто подобное ещё раз и просто откручу голову, и так будет продолжаться до тех пор, пока не отпустит, не надоест играться собственным отражением. Сомневаюсь во всём. В себе сомневаюсь и в том, что прижимаю к полу расчётливую блядь, тоже. И кажется таким необходимым спросить сейчас, именно сейчас, таким важным, что царапает глотку и само ползёт наружу: – Для чего тебе нужны деньги? Вздрагивает. Его глаза округляются, и притихший было Кайлер начинает брыкаться. Наваливаюсь всем весом, удерживаю его, распластав по полу. – Кай! – Хочу новые шмотки, понял?! Теперь отъебись! Наваждение тает, а на его место возвращается желание вмазать ещё раз. Да так, чтобы посмотреть, как кровь будет струиться из разбитого носа. – Только я, да? Эрик говорил минимум о трёх. Или на камеру работаешь? Попытка обеспечить меня интересными снимками, верно? – Да иди ты!.. – БЫЛ КТО-ТО ЕЩЁ ИЛИ НЕТ?! Затихает. Я затыкаюсь тоже. Не ожидал, что сорвусь вот так. Что вылезет наружу, что не смогу… Взглядом почти ощупывает моё лицо. Бледнеет, только от ладони яркий след. Молчит. Легонько сжимаю его плечи, встряхиваю. Бесполезно, только глаза становятся совсем огромными, округлившимися. Кажется, даже влажными, но отчего-то не верю, что смог достать его так просто. Скорее он снова играет, не желая отвечать. Пытаюсь ещё раз, но к хуям церемонии. Тщательно проговариваю каждый слог так, что любой логопед бы удавился от гордости, негромко, но словно вбивая гвозди: – Тогда я переверну тебя на живот, поставлю на четвереньки и проверю сам, насколько ты разъёбан. Хочешь? Окончание особенно вкрадчиво, куда тише, чем всё остальное. Кая передёргивает. – Только ты. Хотел вывести тебя, проверить, насколько ты запал на меня. Доволен? Что, прости?.. Ещё раз можно? Я, видимо, херово чистил уши, или мышиное дерьмо ненароком набилось. – А ты? Доволен? Снова облизывает губы. На этот раз нервно, язык едва мелькает. – Более чем. Прикрываю глаза. – Ты имеешь все шансы остаться калекой после следующего. Усёк? Энергично кивает и, не рассчитав, гулко впечатывается затылком в паркет. Морщится. Вот оно, то самое – отголоски морального удовлетворения. – Усёк. Я хочу, чтобы твоя кредитка осталась у меня. Разблокируй. Неприятно покалывает внутри. Впрочем, с чего бы это? – Прости?.. – Бог простит. Хотя в твоём случае я бы не особо надеялся. То, что слышал: хочу твою кредитку. – А с какого это хуя? Приподнимается на локтях, и мне приходится резко отклониться назад, чтобы не поймать его лоб своим. – Тогда отпусти меня. Сейчас. Бесишь. Бесишь до судорог в мышцах и печёночных колик. Во что я ввязался?! Какого чёрта затеял всё это?! Какого члена сам не вышел тогда на съёмочную площадку?! Поднимаюсь на ноги и отступаю, оборачиваясь к зеркалам. Вижу, как и он тоже, шатаясь, поднимается и наблюдает за мной. Тоже в отражении. Подходит ближе, останавливается левее, почти у самой двери. – Но ты – мой. Мой с потрохами, понял? Когда я захочу и сколько я захочу. И пока я хочу, ты – моя… Запинаюсь, но он тут же любезно подсказывает: – Зубная щётка? – Верно. Пока мне не надоест. Вижу его кивок в отражении. Молча поворачивается и делает шаг в сторону двери. – Далеко собрался? – Прости? С чувством полного удовлетворения ухмыляюсь, понизив голос до возможного предела, выходит сочный бас: – Остаёшься здесь. Ощущение свершившейся маленькой мести. Оборачивается через плечо и строит недовольную мордашку. – Ну уж нет! Я не собираюсь сидеть на коврике, как твой пёс. Закатываю глаза. Надоело. Слишком много разговоров. Шаг вперёд, ладонь ложится на его плечо, в который раз уже за вечер пальцы касаются выпирающих ключиц, нажимают на них, едва ли не гладят. Ёжится, отступая. Дёргаю на себя и, оказавшись максимально близко, другой ладонью снова за волосы. Шипит. – Пусти или… С удовольствием заканчиваю за него: – Или что? Вмажешь мне? Так давай. Пытается вырваться, уцепиться за мой локоть, и я, прикрыв глаза и впервые за вечер не сдерживаясь, дёргаю его пустую башку в сторону так сильно, что раздаётся хруст. Хруст треснувшего зеркала, в которое я впечатал его лицом. Его правой стороной. Как заворожённый наблюдаю за отражением. Как искажается его лицо, преломляется, распадается на несколько маленьких картинок. Нажимаю сильнее. Морщится, и зеркало ещё больше коверкает, почти карикатурно отображает. Переступаю с ноги на ногу, останавливаюсь за его спиной и не позволяю дёрнуться. Не позволяю оцарапать, испортить лицо. Пытается пошевелиться – давлю сильнее. Шипит. Помедлив, разжимаю скатившиеся на предплечье пальцы и оглаживаю ими его бедро, неторопливо вожу по грубому шву. – Я должен быть уверен, что кусочек не отхватит кто-то ещё. Усмехается, почти полностью копируя меня, разве что в разы хуже владеет голосом, и у него не выходит изменить тембр так же резко. И пусть. И так нравится. Даже не знаю, что будет вернее: что я круто попал или же что пропал. И хитрый мальчишка явно понимает это не хуже меня. – Тебе жалко, что ли? Отвечая, легонько дую ему в затылок, так, чтобы, скосив глаза, заметить, как мурашки разбегаются по открытой шее: – Иди на хуй. – А это… – сбивчиво, явно языком касаясь губ, точно не разглядеть из-за искорёженной росчерками зеркальной глади. – Это входит в прайс? – Первой строкой. Жирными буквами. Ещё одна ухмылка. На этот раз выходит лучше, уже ближе. Ближе, как и его пальцы, невесть когда успевшие расстегнуть пуговицу на моих джинсах.