Dirty Dancer

Курево – на дно раковины, зажигалка – следом. Пальцы впиваются в карманы толстовки. Жарко становится, стаскиваю, швыряю тут же на пол у стойки. Вот сейчас будет… Только бы не по новой всё. Только не начинай. Физически не вывезу ещё одного потока гневных воплей. Не надо, Кай. Пожалей меня, парень. Я уже слишком стар, и столько новой информации за один день – это слишком. Двигаюсь в центр комнаты, так и не зажигая свет, мысленно готовлюсь выдавить из глотки пару ничего не значащих фраз вроде "Ты знаешь, где взять одеяло, пацан" или "Жрать хочешь? Закажем что-нибудь?". Искренне надеюсь просто на кивок в ответ и возможность завалиться спать с чистой совестью. Хорошо, почти с чистой. Эта грёбаная сука продолжает грызть меня с упорством бобра-маньяка, вознамерившегося сточить бетонную опору под мостом. И единственное, что я могу предложить ей сейчас, – это позаботиться о мальчишке, хотя плохо представляю, как это делается. Да что там "плохо", если даже подаренный фанаткой кактус сдох, запёкшись на подоконнике. Наверное, Ларри был прав, и единственное, что я могу сделать, – это просто дать ему денег и отъебаться, но куда там… Я слишком хорошо знаком со своим говёным характером и непомерным "хочу", которое наверняка опять задавит все доводы здравого смысла, и всё закрутится по новой. Не знаю, сейчас ничего не знаю. Не тогда, когда он, притихнув, торчит в моей ванной и явно не торопится явить свою задницу только потому, что знает: жду. Минуты идут, а я мразью себя чувствую. Всегда почти, трезвый и в тишине. Я и роящиеся в черепе грязные тёмные мыслишки. Шепотками, намёками – без бутылки не заглушить. – Кайлер? – зову и прикусываю язык, катая шарик серёжки по зубам. Мне тоже не слишком-то хочется разговаривать сейчас. Вообще видеть его малодушно не хочется. Всё, лишь бы от оттаявших человеческих чувств спрятаться и вколотить их обратно, даже если забивать придётся целым ящиком колёс и пятилитровой бутылью "Хеннесси". Ну где он там? Вот так торчать посреди комнаты и ждать не пойми чего – ещё хуже. Может, решил уже вздёрнуться прямо в моей душевой и сейчас царапает предсмертную записку ножницами на кафеле? Что-то вроде "Электрический стул жопе Рэндала Лэшера"? Продолжаю ждать, но спустя пару минут окончательно надоедает. Слишком тупо себя чувствую. Хочешь, чтобы я сам тебя вытащил? Хорошо. – Эй, детка, принести тебе полотенце? – пробую ещё раз, уже двинувшись к двери, и ручка дёргается, когда мне остаётся какая-то пара шагов. Сталкиваемся нос к носу. Только вот он голый – даже не потрудился использовать полотенце и так и обтекает, – покрываясь мурашками прямо напротив, и я понимаю, что не знаю, куда деть руки. И не то чтобы я не видел его голым. Волосы мокрые, липнут ко лбу, и он пятернёй зачёсывает их назад, игнорируя холодные струйки, стекающие по пальцам. И запах. Мой. Мой шампунь и мой гель для душа. И смотрит так, будто бы сканирует из-под опущенных век. Не отводя взгляда, так пристально, что самому, чертыхнувшись, отвернуться хочется и вовсе свалить, отгородившись дверью. Словно изучает меня, прикидывает, сколько могла бы стоить моя шкура. Капитулирую, отводя взгляд и разводя руками. – Ладно, хочешь сверкать яйцами – пожалуйста. Я спать. Даже спиной поворачиваться стрёмно. Охуеть денёк выдался. Качаю головой и решаю было действительно отложить всё на завтра, когда мальчишка окончательно одыбается, а пока завалиться еблом вниз, но не даёт мне уйти. Перехватывает за запястье. Оборачиваюсь. – Кай? Теперь смотрит на свои пальцы, на то, как они выделяются светлыми пятнами поверх тёмной татуировки. Смотрит, как-то неестественно склонив голову набок, смотрит по-птичьи, как сорока, взглядом зацепившаяся за блестяшку. Сосредоточенно и зло. "Стрёмно" перетекает в "жутко". Мысленно начинаю уже прокручивать сюжет двести лет назад просмотренного с ребятами под пиво дешёвого ужастика, часть которого всё-таки засела у меня на подкорках и сейчас неспешно всплывает на поверхность, и Кайлер кажется мне тем самым одержимым. Стискиваю кулак. Попытка номер раз. Безуспешно. Дёргаю посильнее. Держит. – ЭЙ! Очнулся. Подбородок вскинулся, прямо в глаза смотрит, щурится, и это как никогда напоминает игру в гляделки с собственным отражением. Этого хотел? Сомневаюсь. Перехватывает поудобнее и, развернувшись, уверенно буксирует меня в сторону спальни, к кровати. Не особо понимаю, но послушно шагаю следом. Только собираюсь обойти её слева и щёлкнуть ночником, чтобы как-то разбавить чёрной жижей налипшую на пустое пространство темноту, но не даёт мне сделать этого. Выпускает руку, выкручивается, обходит, спиной к кровати, вцепившись в плечи, разворачивает и… толкает. Чувство дежавю кусает, впивается в кадык, сдавливая глотку. Сверху наваливается, сжимает мои руки, тянет их вверх, перехватывает одной ладонью и освободившейся задирает майку. Растопыренной пятернёй ведёт по животу, обводит напрягшиеся мышцы своими ледяными, даже после горячего душа не отогревшимися пальцами, которые так и подрагивают от нетерпения. Смазанно по солнечному сплетению, под майкой подбираясь к горлу, скрюченным кончиками пальцев касается подбородка. – Перестань. Не слышит. Почти царапает. Пытаюсь перехватить его руку, но выскальзывает, ёрзает, извиваясь, и подаётся назад. Выпрямляется, стискивая мои бока бёдрами. Отклоняется, скользит дальше, устраиваясь на ногах, и уверенно принимается за ремень, ловко разделываясь с пряжкой. Просовывает большие пальцы в шлёвки, оттягивая пуговицу, и расстёгивает её с глухим щелчком. Без единого звука, не дыша, кажется. Только трясёт его, как после прихода. Перехватываю за кисти, теперь уже серьёзно, предупреждающе сжимаю, могу оставить и синяки, но вовсе не до того, чтобы рассчитывать силу. Дёргается. Повторяю, незначительно повышая голос: – Перестань! Рывок назад. Всё ещё держу. Замирает. Жалею, что не дал включить свет, жалею, что не вижу сейчас его лица. Но чёртова дрожь словно и мне передаётся, прошивает через пальцы. Смягчаюсь, списав всё на его желание выразить свою "благодарность". Действительно, а как ещё? – Полегче! Детка, мне хватит простого "спасибо". Иди спать. Выдыхает через нос, и в потёмках кажется, что кривится, скалится – наверняка не разглядеть, но общее впечатление только усиливается. Ощущение того, что кто-то влез в шкуру мальчишки, который не мог посмотреть мне в глаза пару часов назад. – Я не для тебя это делаю, – выплёвывает почти снисходительно, и я, распахнув уже было рот для ответа, только клацаю челюстями. Стряхивает мои руки, и я, вместо того чтобы выгнать на диван и, возможно, привести в чувство… сдаюсь. Такого Кайлера у меня ещё не было. Не маленькой злобной дряни, с языка которой так и сочится ехидство. И член в расстёгнутых джинсах заинтересованно дёргается, начинает твердеть, прижимаясь и натягивая ткань белья. – Отлично, но… Обрывает тут же, и скользит в его голосе нечто такое, что я вполне мог бы принять за пренебрежение. Мог бы, но его пальцы уже успевают забраться под тугую резинку, и я просто откидываюсь назад, заложив руки за голову так, чтобы никакие наручники не защёлкнуть. – Заткнись и не мешай мне. Приказывает. Голос хорошо знаком, но не его интонации. Укусить в ответ хочется, но соскальзывает в сторону, сдёргивает джинсы немного вниз и, склонившись, обхватывает член губами прямо так, через ткань. Сразу становится жарко и влажно. Словно примеряется, находит головку, берёт её в рот и водит языком до тех пор, пока не станет совсем мокро. Отстраняется на секунды, снимает трусы вместе с джинсами так, что я даже не успеваю приподнять бёдра, и буквально набрасывается на меня. Тянет в рот, цепляет языком и, выдохнув, пропускает в глотку. И это так… так, словно я крыт намертво и вижу лучшие мокрые сны. Так, словно все нервные окончания спешно сбежались вниз, и ловкие пальцы, подобравшиеся к мошонке, ласкают прямо их, запутываются в тонких пульсирующих нитях. Выпускает немного, удерживает головку во рту, спускает на неё слюну, а я пялюсь в потолок и, кажется, молюсь только о том, чтобы глаза не лопнули. Это слишком. Слишком после того маринада, что он мне устроил. Начинает помогать себе пальцами, нетерпеливо сжимает, не рассчитывает силу и делает даже больно, но я просто не в состоянии использовать рот для чего-либо, помимо вздохов. Торопится, лижет, водит зубами, снова в рот втягивает, заглатывает, и я с силой цепляюсь пальцами за покрывало. Словно глотает, сжимает ещё плотнее и… Боже! Кажется уже, вот оно – на самом краю, но выпускает, тяжело дышит и снова сжатыми в упругое кольцо губами надевается сверху. Дрочит, размазывая слюну, и её так много, что прекрасно скользит, как по смазке. Примерившись, придерживаясь одного ритма, принимается посасывать яйца. Левое, затем втягивает в рот правое, обрабатывает их языком, толкает в щёку и… Снова выпускает слишком рано, слишком замедляет движения ладонью, останавливается даже на какой-то момент, чтобы и вовсе убрать ладонь и, опёршись на другую руку – смутно различаю очертания его тела, – скользнуть мокрыми пальцами между своих ног. Блядский ад, почему ты не дал мне включить свет?! Хочу это видеть! Хочу видеть, как ловит головку губами, не помогая себе пальцами, принимается сосать и одновременно, должно быть, наглаживать свою сжатую дырку. Погладить, а после, поскуливая и едва ли не давясь, приняться медленно растягивать себя, потрахивать пальцами, чтобы тугие мышцы расслабились и смогли принять кое-что размером побольше. А ещё я очень хочу, до свербящего зуда хочу потрогать его. Нажать на затылок или шлёпнуть по белой заднице, но только тянусь и вместо того, чтобы схватить его за отросшие волосы, получаю шлепок по ладони. – Не трогай, – натурально шипит и тут же дует на мой член, играется языком с головкой и снова выгибается, отставляя задницу и разводя ноги шире. – Давай, кончай уже, – сдавленно шепчет, и половина звуков тонет, теряется, смешиваясь с влажным хлюпаньем, с которым он посасывает меня словно карамельку. Теперь не торопясь, зализывая, втягивая в рот одну головку и навалившись на мои ноги, помогает себе пальцами. Но меньше минуты всего, после возвращаются напор и такая амплитуда движений, словно от того, кончу я или нет, зависит его жизнь. Сглатываю, кусаю губы, боюсь признаться себе, что наверняка позорно поскуливаю, как томная баба, которую, ублажая, готовят к ебле, но ничего не могу с этим поделать. Слишком охренительно, так охренительно, что мрак – и не мрак больше, а целая россыпь сверкающих фейерверков. – У меня… у меня всё ещё нет резинки, – сбиваясь, напоминаю ему и в ответ получаю такой охеренный проглот, что, кажется, струя спермы должна пробить его череп. Но тут же буквально соскакивает, позволяет головке остаться во рту и делает то, после чего у меня просто не падает. Физически не может упасть. Немного сглатывает, удерживает во рту, и чувствую, как спускает по члену, позволяя тёплой тягучей жидкости стекать по всей длине. – Я не собираюсь делать это на сухую, – словно поясняет свои действия, и я, охуевший, оглохший, но прозревший, смутно вижу, как проходится ладонью по губам и забирается на меня сверху. Тут же пальцами, до этого комкавшими майку, цепляюсь за его колени, и Кай, качнувшись и выгнувшись, проезжается задницей по ставшей чувствительной головке. – Тебе будет хорошо внутри меня, да? – шепчет, наклонившись, и дёргает болтающийся измусоленный кусок материи вверх, за голову. Послушно поднимаю руки, позволяя стянуть её полностью и отбросить, и чувствую, как колотит, подбрасывает на кровати от предвкушения, от этих насмешливых рубленых реплик. – Нет, тебе будет просто охренительно. Голос так и сочится самодовольством, как если бы он готовился вставить мне, как если бы он меня трахал. Но приподнимается, придерживает член и направляет его в себя, дразня, ведёт им по своей приоткрытой дырке. Покачивается, словно в трансе, и наконец принимает. Медленно, не торопится, но натурально хнычет, как маленький обиженный мальчишка, пока не сядет полностью. Горячо и гладко, не сравнится даже с самой тонкой резинкой. Оказавшись плотно насаженным, он только вздыхает и переводит дух, выдыхает почти удовлетворённо и начинает двигаться. Скакать так, словно вознамерился сломать мне член. Дрочит себе, перекатывает мошонку в ладони, пальцами то и дело впивается в соски, а я словно в коме. Плотной, горячей, предоргазменной коме. Словно в любой момент разорвёт к херам. А он стонет. Дьявол, как он стонет… Протяжно, не стесняясь, как маленькая насаженная девчонка, которой то ли адски хорошо, то ли дико больно. – Ты… так хотел? – пользуясь мной словно живым горячим вибратором, спрашивает он. Спрашивает, и вижу, что улыбается. Кажется мокрым насквозь, вымотанным, но как же выгибает спину… Против воли залипаю на его силуэт, взглядом впиваюсь в очертания быстро и грубо дрочащих пальцев. – Хотел выебать меня? Отпользовать, как одноразовую сучку? А, Рен? Двигается так, что еле дышит. Каждое слово вылетает с хрипом, но он не затыкается, вовсе нет – намеренно злит меня, напрашивается, требует обойтись с ним пожёстче. И против воли, против очнувшегося, предупреждающе вопящего голоса разума проглатываю это и, кое-как прочистив горло, отвечаю ему, подстраиваясь под этот насмешливый тон, позволяю ему ужалить посильнее: – Захлопни рот и сожми меня поплотнее, детка. Заваливается вперёд, падает на мою грудь, тут же обхватываю, фиксируя, ладонью вцепившись в своё же запястье на манер замка. Близко-близко, лицом к лицу. И его, готов поклясться, мокрое. Чёлка налипает на лоб. Слишком для него, слишком вымотан. Шумно дышит мне в лицо, и кажется, что отдаёт солёным железом. Кусал губы. Сомневался, стоит ли лезть? Ни секунды. Шепчет сбивчиво, съедая окончания слов и целые слоги, путаясь собственным языком и то и дело проходясь им по иссушенным, опухшим, наверняка чувствительным губам: – Тебе понравилось, Рен? Понравилось сверкать голой задницей? Понравилось позировать для снимков? Невольно стискиваю его так сильно, что хрипит, пытается дёрнуться, ладонями упереться мне в грудь, но тщетно. Ни сил, ни запала не хватает, но его несёт, так сильно несёт, что спустя всего полминуты мне снова хочется просто разорвать его. – Понравилось ощущать себя полностью беспомощным? Слабым… униженным… Уничтожить на месте. Заебать так, чтобы через дырку в заднице подсвечивались гланды. Лёгкие сжимаются и горят. Всё тело требует сделать один-единственный ебучий глоток кислорода, а я не могу. Не могу разжать челюсти или втянуть в себя носом. Не могу, потому что, кажется, любое моё движение будет направлено на то, чтобы уничтожить его. Переломать рёбра и раздавить внутренности. Раздавить, совсем как его явно отвыкшая впускать в себя толстый член задница сейчас сдавливает меня, обхватывает так, что любое, самое незначительное движение может заставить спустить снова. И злоба словно густой острый соус. Подчёркивает. Силу моего желания. Вытрахать или отхуярить. – Рен, – снова зовёт, тянется к моему рту, прикусывает подбородок, пробуя кожу на вкус. – Скажи, тебе понравилось? Понравилось чувствовать, что в любой момент можешь сам оказаться трахнутым?.. Отбрасываю его в сторону. Скидываю с себя и, сдёрнув блядские мешающие тряпки и не глядя выбросив их на пол, рывком усаживаюсь на кровати, подогнув под себя ноги. И, уже было замахнувшись, наблюдаю за тем, как лениво перекатывается на живот и уползает повыше, чтобы приподнятая задница оказалась прямо передо мной. Укладывается на грудь, подминая под себя подушку, и жалобно тянет, разом забыв про издёвки и ехидное шипение: – Я хочу, чтобы было мокро. Кончишь в меня? Перекрывает. Смутно помню, как оказался рядом, как натянул его, словно тёплую живую перчатку. Но отлично слышу его вопли – громкие, несдержанные, перекрывающие звонкие шлепки кожи о кожу. Намертво цепляюсь, удерживаю худые крепкие бёдра и долблю его, как последнюю мразь, которая досталась мне перед тем, как окончательно уйти в расход. Как ни одну дешёвую – или не очень – шлюху. Наваливаюсь, вдалбливаюсь, где-то далеко ощущая, как горят елозящие о покрывало колени. Отстранённо, совершенно отсутствующе, потому что всё моё внимание сосредоточено на тонких, из-под живота просунутых назад пальцах, которыми он пытается погладить, ещё больше раскрыть свою растянутую на стволе дырку. Давит на её края, цепляется фалангами и… Да, всё как он просил. Очень мокро внутри становится, заваливаюсь сверху, всем своим весом, не сдерживая, лишь бы в последний момент быть как можно глубже, как можно больше заполнить. Додрачивает подо мной и, изогнувшись, конвульсивно дёргается, на мгновение сжимаясь на мне ещё туже. Почти передавливая. Болью опаляет, но физически не могу вытащить сейчас. Слишком сложно приподняться, слишком выжал меня. Но и вся злость, вся ярость, которую он вытащил, выплеснулась тоже. Остывает внутри, заполняя его, касаясь упругих стенок. Я не чувствую себя живым, когда всё-таки приподнимаюсь на руках и откатываюсь в сторону, ощущая, как вместе с обмякшим, опадающим членом потянулся липкий влажный след. Я не чувствую себя живым – я чувствую себя именно выебанным. – Эй… – дышит через раз, даже не смыкая губы, зовёт меня. Наблюдаю за тем, как трогает себя между ног и, задумавшись на секунду, быстро обсасывает пальцы. И чёрт… За что, господи? Это и есть моя кара за вечные пьянки, мешок скуренной травы и говняный характер? За что? Ибо нельзя, нельзя смотреть так, как сейчас смотрит Кайлер. Жадно, голодно и так, словно мало ему, словно… – Вылижи меня? – просит, надув губы для вида, а пальцами уже гладит, осторожно касается моего члена, перебирается на живот, очерчивает ими подрагивающие мышцы, и ему явно нравится. Очень нравится это. Вот дрянь. Гадёныш слишком хорошо знает: я не пошлю его на хуй и не скажу "нет". Знает, что рычаг, за который он уцепился, почти безотказен. Знает. И я, к сожалению, тоже. Знаю. *** Распахиваю глаза резко, будто и совсем не спал. Будто бы каждая клетка не отзывается противной, забившей мышцы тяжестью. Чувствовал бы то же самое, если бы вагоны разгружал, но… Поворачиваю голову, чтобы взглядом нащупать белую, кое-как прикрытую одеялом спину. Кажется, даже не пошевелился ни разу, вырубился сразу же, как свалился с меня и откатился к краю. Слышу, как дышит, иногда вздрагивает. Прикрываю глаза ладонью и понимаю, что в моих лёгких недопустимо низкая концентрация никотина. И кофе в желудке. Точно, готов убить за чашку крепкого и сигарету. Но Кайлеру слишком хорошо досталось, и будить его сейчас было бы полнейшим свинством. Во всяком случае, мне нравится думать именно так, а не признать то, что теперь я и вовсе не знаю, как с ним разговаривать. Не забрело в мой череп ещё таких слов. Поднимаюсь и первым делом бреду к кофеварке. Там же в раковине болтается брошенная пачка сигарет, и я в очередной раз за сутки вспоминаю, что у меня сдохла ёбаная зажигалка. Но я и сам просто сдохну, если не затянусь, и поэтому включаю самую маленькую, встроенную в столешницу конфорку. Действительно, чего бы и не вспомнить бурную молодость? Тогда не то что прикуривать от плиты – забычкованные нычки доставать приходилось. Керамика раскаляется быстро, вытягиваю сигарету и не глядя отбрасываю пачку куда-то за спину. Наклоняюсь, чтобы попробовать раскурить, и чувствую, как тянет мышцы. Поясница, руки, шея? Смутно припоминаю, как узкие ладони пытались придушить меня, кажется. Пара укусов на плече налились фиолетовым и выглядят ничуть не хуже грима для фильмов о вампирах. И ощущения соответствующие: от вчерашнего безумия, желания вколотить ёбнувшегося Кайлера в матрац мало что осталось. Ни хера, в общей сложности. Кое-как с десятой попытки и от злости измусоленного фильтра удаётся прикурить и, выпрямившись, как следует затянуться. Чистое блаженство… Отстранённо замечаю, что всё ещё голый и того и гляди стряхну пепел прямо на свой конец. Надо бы натянуть что-нибудь, чтобы прикрыть задницу. Погодите-ка… Отыскиваю брошенный рюкзак Кайлера и, зажав сигарету в зубах, принимаюсь потрошить его, чтобы найти свой мобильник. Начинаю с боковых карманов, но они оказываются пустыми, тогда распускаю стягивающие этот мешок вязки и ныряю ладонью на ощупь, не имея никакого желания рыться в личных вещах мальчишки. К чёрту, спасибо, и так хлебнул, аж через нос полезло. Наконец нащупываю знакомый предмет на самом дне и, вытащив руку, вижу знакомые грани и даже царапины на экране. Быстро выпускаю дым краем рта, придерживая медленную смерть от рака лёгких, и включаю сотовый. Дождавшись загрузки, просто удаляю папку с изображениями. Сразу всю. К дьяволу картинки, я не хочу снова вспоминать про ЭТО и уж тем более пялиться на свою голую-голую задницу, да ещё и с такого ракурса. И потеря пары косых объёбанных рож на фоне смазанных лучей цветомузыки – цена, которую я вполне готов заплатить. Файлов ноль, и даже внутри как-то полегче стало. Возвращаюсь к кофеварке, вытягиваю подставленную чашку с чёрным кофе и добавляю ещё пару кубиков сахара. Осторожно отпиваю и вместе с тем, как терпкая, сдобренная рафинадом горечь растекается по нёбу, чувствую, как совсем хорошо становится. Почти устойчиво хорошо, только вот включившийся мобильник упорно выводит уведомление на экран. Мельком глянув, понимаю, что опаздываю на интервью. Тотально так опаздываю, учитывая, что должен был быть в студии вместе с группой часа два назад. И Ларри наверняка звонил мне миллион раз. Выдыхаю и, с сожалением отставив чашку, бреду к дивану. Отыскав толстовку, обшариваю её карманы, чтобы извлечь оттуда ещё один плоский кирпич, призывно мигающий светодиодом над верхним динамиком. Двадцать звонков и пара эсэмэс, если текст "Я надеюсь, ты там сдох" и второе короткое с восклицательным знаком можно считать полноценными сообщениями. Наверное, можно, учитывая, что мистер Нильсон предпочитает решать все проблемы посредством звонка, а пламенные мессаги шлёт только в степени крайней злости или отчаянья. Тут сам собой возникает вопрос: насколько крепко я подставил его задницу на этот раз? Охренительно, наверное, раз он так упорно пытался додолбиться до меня после вчерашнего. Что ж… Затягиваюсь ещё раз и с сожалением выкидываю бычок в мусорку, параллельно с этим набирая номер последнего желающего снести мою башню абонента. Гудок проходит всего один, а маленькую чашку не доношу до рта вовсе. – Ты оглох на оба уха? – сдержанно-злобно спрашивает мой менеджер, и я почти жмурюсь от удовольствия. – Был занят. – Подыскивал подходящую ночлежку для бездомных? Вот всё-таки как. Ладно. Отхлёбываю из кружки уже поостывший напиток. – Трахался. Помнишь ещё, как это? Медленно выдыхает на той стороне. Так и вижу, как потирает глаза дрожащими пальцами и лезет в карман отыскивать свою драгоценную баночку с шариками. Слышу фоновый гул, какие-то выкрики. Студия, должно быть. Именно та, кресла которой не суждено обтереть моей заднице. – Рэндал. Ты должен немедленно… Перебиваю его, не желая выслушивать продолжение вчерашнего блядства. Я обосрался, это верно, но решать, кого трахать, я всё же предоставляю себе, а не агенту. – Семь раз за ночь, и если бы не этот невообразимый рот и цепкие пальчики, то последних трёх точно бы не было. – Заткнись и немедленно приезжай. Разберёшься позже со своей шлюхой. – В чём твоя проблема, Нильсон? Мне кажется, что крепкий член – это именно то, что смогло бы излечить твоё пошатну… – ЗАТКНИСЬ! Не приедешь – хер с тобой! Возись со своим выблядком, пока не… Скидываю вызов и, пожав плечами, поворачиваюсь за новой порцией кофеина. Думаю о том, что, возможно, случайной избитой шуткой треснул Ларри прямо по больному. Цокаю языком, металлическим шариком проводя по внутренней поверхности зубов. Окей, Нильсон… будет тебе толстый хуй. Быстро расправляюсь со второй чашкой кофе – прямо так, даже не досыпая сахар до своего привычного "ещё грамм – и булки слипнутся", – и направляюсь в душ. Часы в верхнем правом углу телефона показывают шестнадцать сорок пять. Бросаю взгляд в сторону спальни и решаю, что уже вполне можно вытряхнуть Кая из-под одеяла и, усадив напротив, попробовать поговорить. И возможно, выйдет не так дерьмово, как только что с Ларри. Хотя бы потому, что его я вчера не бил. *** Натянув майку и мягкие домашние штаны, падаю на смятую простыню и подкатываюсь к зарывшемуся в одеяло Каю. Торчат только макушка и кончики пальцев, которыми он обнимает собственное плечо. – Эй… Легонько касаюсь взъерошенных волос и дую в ухо. Морщится, пытается отползти и выглядит настолько беспомощно-трогательным, что мне до зуда в ладонях хочется сделать с ним что-то не очень хорошее. Не очень честное. Но ему же вчера было можно? Улыбаюсь своим мыслям и прижимаюсь плотняком, пусть и через одеяло, тащу к себе поближе этот мягкий комок. – Давай, детка, открывай глазки. Морщится, подгибает ноги и болезненно стонет. Понимающе усмехаюсь, приподнимаю его голову и просовываю под неё руку так, чтобы затылком лёг на моё плечо и, щекоча нос, повёл растрёпанными вихрами. Свободной рукой принимаюсь выпутывать его, и даже не брыкается, только сжимается, ещё больше усиливая сходство с гигантским эмбрионом, уляпанным засохшими, частично о простыни обтёртыми пятнами. Одеяло комкается где-то внизу, стреноживая его, оборачиваясь вокруг ног. И я плохой, да. Не плохой, как крутые парни в вестернах, которые в конце, жертвуя собой, спасают всё ранчо. Плохой – в смысле "полное дерьмо". Плохой настолько, что загребущие ручонки сами тянутся к оголившейся заднице Кайлера, скользят по подтянутым половинкам и водят между ними. Самыми кончиками пальцев по опухшей, не закрывшейся дырке. И разрядом через подушечки пальцев. Прошивает. Он открытый, дрожащий, разъёбанный, потому что Я это с ним сделал. И такой влажный, что стоит только нажать посильнее, как по пальцам потечёт. Моя сперма внутри его маленькой, украшенной парой синяков попки. Очень, очень плохой. Постанывает, ёрзает, почти сам надевается на мои пальцы, и даже не пробую сдержаться. Три сложенных входят отлично, скользят по горячим припухшим стенкам и остаются там, внутри, находят простату и потирают её. Просыпается с криком, выбивается, и это так бесит, что просто пережимаю ему горло. Рука, на которой он лежит, дёргается почти сама, и через секунду он уже только загнанно хрипло дышит, вытягивая шею, уходя от пережимающего кадык предплечья, и всё ещё слабыми пальцами хватается за моё запястье в попытке оттолкнуть. Ага, сейчас. Дышу сквозь стиснутые зубы и, привстав, с удовольствием сжимаю их на его ухе. Несильно – ухватиться чтобы, пососать его и выпустить. И мне только одного сейчас хочется. Только одна блядская гаденькая мыслишка в голове вьётся. – Ты очень разъёбанный. О да… Вслух это звучит так, что пальцы на ногах поджимаются, судорогой сводит. Только сглатывает, выгибается, чтобы не так давило на глотку, невольно плотнее насаживаясь на мои пальцы. И меня несёт, как никогда. Если бы захотел – не смог бы заткнуться. – Давай оставим всё прямо так. Хочу, чтобы ты всегда был раскрытым, готовым, как сейчас… Пальцы внутри него легонько сжимаются, обводят полукругом простату, снова давят на неё подушечками. И звуки, которые он издаёт, потрясающие. Нечто среднее между измученным скулежом и стонами. Должно быть, на грани. Ещё немного – и станет больно… Облизываю губы, хотя куда больше хочется заняться тонкой, солёной от пота шеей, и продолжаю: – Я подарю тебе распорку, чтобы стенки не сходились, и ты всегда будешь готов для меня. Как мокрая раздолбанная сучка с текущей щелью. Моя девочка с членом. Тебе нравится, когда вытекает, Кай? Его имя выходит грубо, слишком срывается голос на басы, слишком хочется перестать дразнить и просто придавить к кровати, коленом раздвинуть ноги и добавить ещё немного. Ещё к тому, что сейчас обволакивает мои пальцы внутри него. – Давай, подрочи себе. Почти рычит, снова дёргается, и тогда пережимаю его горло уже всерьёз. Давлю на трахею, и тут же послушно обмякает, оставляет попытки высвободиться. Капитулирует. – Давай уже! Подгоняю его движениями пальцев, дополнительно стимулирую, и мальчишка сдаётся, рукой обхватывает свой член – жалею, что не вижу из-за его головы, – и двигает кистью так порывисто и быстро, что я невольно подстраиваюсь под его ритм. Пыхтит, уже не скрываясь, постанывает и, закатив глаза, вымученно кончает почти сразу же. До минуты не достаёт, уверен. Буквально выдаивает себя, оттягивая головку и спуская на край кровати и сбившуюся простыню последние капли. Отлипаю только сейчас, демонстративно обтерев пальцы об его бедро. Позволяю дышать нормально, и он тут же хватает одеяло и натягивает его по самые уши. Фыркаю, ощущая, как давит на мой собственный член. Извини, приятель, это было не для нас. – Проснулся? – интересуюсь как бы между делом, словно только что ничего и не было. – Господи, когда ты уже сдохнешь?.. – страдальчески доносится из-под слоёв ткани, и я натурально выдыхаю. Малыш очухался. – Так тебе лучше? Шебуршит, вошкается и сдавленно охает, кое-как присаживаясь на край кровати. Такой ребёнок ещё, натянул плотное одеяло на макушку, придерживает его руками на манер балахона и упорно не поворачивается ко мне. И меня не раздражает это, напротив, отчего-то веселит. – Не вижу – значит, нет? Всхрапывает, как недовольная пони, и бурчит себе под нос, но так, что я всё же слышу: – Именно. Ладно… Разбудил – уже хорошо. Решаю вернуться и пошарить в холодильнике и опять же запустить кофеварку. Что там для него? Может, лучше поставить чайник? Итак, на секунду: а у меня вообще есть чайник?.. "Одеяло" тем временем, пошатываясь, поднимается с кровати, белым коконом бредёт в сторону ванной мелкими шажками и что-то тихонько бубнит себе под нос. Решаю не переспрашивать, просто жду, когда дверь хлопнет и зашумит вода. Запоздало припоминаю, что его вещи так комом в углу на кафеле и остались сваленными, и думаю, что было бы неплохо одеть его во что-то. Поэтому всё-таки вытряхиваю его рюкзак, развязываю и, перевернув, трясу над диваном. Не хотел, но… Почти не глядя, что там ещё, вытягиваю из общего кома тряпок боксеры и тасканную-перетасканную, почти просвечивающую застиранную футболку. Не заглядывая закидываю ему в ванную комнату, краем глаза лишь зацепив смазанную фигуру в душевой кабине. Вылезет – увидит. И да, кофеварка… Или поискать чайник? Или плюнуть и набрать доставку? Последнее кажется самым приемлемым вариантом, учитывая, что проснувшийся желудок требует жрать просто зверски и грозится начать переваривать сам себя. Проблема решается быстро, всего парой звонков, и я, не зная, куда себя деть, испытывая ни фига не приятное чувство дежавю, решаю разобраться с ещё одной проблемой, пока как дебил завис в режиме ожидания. Не то жратвы, не то Кайлера. Вспоминаю, что вместе с мифическим чайником у меня когда-то водился и ноутбук. Отправляюсь на его поиски, но долго лазить не приходится. Замечаю стальной хромированный бок на одной из верхних полок длинного стеллажа, приспособленного под всякую дребедень вроде забавных безделушек, коллекция которых пополняется после каждого выступления, но до квартиры, как правило, добираются самые стойкие и мелкие, которые я не теряю в такси и не ломаю, покидав на дно спортивной сумки. Мышка и зарядка тут же, лежат сверху. Даже Wi-Fi прекрасно работает, хотя я вообще не помню, когда платил за него последний раз. Коммуналкой давно заведует моя верная Камилла, без которой я бы уже зарос дерьмом и бесконечными счетами за неоплаченное электричество и чего там ещё. Кай выбирается из ванной, как раз когда я, найдя нужный сайт, заканчиваю формировать корзину. Идея, разумеется, дебильная, граничит с клиническим идиотизмом, но остановиться я уже не в силах. Вспоминаю нужный адрес и в примечаниях к доставке указываю обязательную демонстрацию каждого предмета. И всё это ребячество нравится мне так сильно, что даже отрываю задницу от высокого стула, на котором примостился, водрузив бук на стойку напротив. Отрываю и несу её к толстовке, чтобы найти карту и оплатить заказ. Вернувшись, застаю Кайлера прямо напротив мерцающего экрана, и выражение его лица сейчас являет собой нечто среднее между ужасом и крайней степенью удивления. Отодвигаю его плечом, возвращаясь на своё место. – Это не для тебя. Но если хочешь… Реагирует тут же и нервно одёргивает край футболки. И это кажется мне даже милым, по-домашнему трогательным. Взъерошенный, в трусах и майке он выглядит совсем открытым. А ещё близоруко щурится, и всё сладко сжимается между рёбрами. Такой беззащитный даже… – Иди в жопу. Хмыкаю. Ну конечно, тихий милый мальчик, ага. Закатай губу, Рен. Располагается за столом, и я, убедившись, что оплата прошла, закрываю крышку и иду за ним следом. Сажусь напротив. Складывает руки на груди. Отгораживается и не смотрит на меня. Может оттого, что стрёмно. Может потому, что без линз и не увидит. – Ну? – поторапливаю его и, приподняв брови, намекаю на то, что было бы неплохо открыть рот и начать воспроизводить какие-нибудь звуки. Например, рассказать мне наконец. – Что "ну"? – тянет время, выбивает себе дополнительные секунды. Знает: не отвертеться сейчас. Но всё одно. – Излагай. Всё, с самого начала. Кривится, как от зубной боли. – А тебе ли не пофиг? Уверенно мотаю головой из стороны в сторону: – Теперь нет. – "Теперь"? Что это значит? А тебе? Тебе самому-то как? Не пофиг, почему мне не пофиг? Запутанная какая-то схема. Придурочная. Как мы оба. Но не это сейчас важно, с этим мы и потом разберёмся. – Прекрати мять яйца и рассказывай. Вздыхает, подтягивает колени к груди и жмурится от боли. Обхватывает их, сцепляя пальцы в замок. Понятливо усмехаюсь краешком рта. – Что, задница болит? Хочешь, подую? – Да иди ты… – огрызается вяло, без энтузиазма и желания продолжать спор. Тем более, что его желудку сейчас ещё хуже, чем моему, – я не жрал всего около суток, а Кайлер, должно быть, больше. Жалобно косится на холодильник. – Я уже заказал пиццу. Давай, детка, расскажи мне всё. С самого начала. Выдыхает медленно-медленно и пристраивает подбородок на коленях, хотя и не может сделать этого не поморщившись. И, словно передумав, решив сменить позу, протягивает мне руку запястьем вверх, и я вижу цифры. Истёршиеся, явно набитые толстой иглой и синей тушью. Так вот что это значит. Дата. – Моя мама не всегда была такой. Но и, знаешь, не пылала ко мне светлыми чувствами. Я словно просто, ну… существовал для неё. Был и был. Меня тогда как-то не заморачивало всё это. Меньше внимания – меньше контроля и нравоучений. Но Кира, моя старшая сестра, была другой. Другой для неё, я имею в виду. Понимаешь? Киваю, не решаясь прервать его, раскрыв рот. Ниточка тонкая, едва вьётся, боюсь оборвать её своими комментариями и только слушаю, только смотрю, как начинают подрагивать его губы. Он не собирается плакать, голос звучит ровно, почти равнодушно, но… Незримое, в воздухе зависшее "но" присутствует. – Наверное, я тоже был тем ещё дерьмом… Первый курс университета, я уже взрослый, все дела, и сестрёнке частенько приходилось притаскивать меня домой, предварительно прошвырнувшись по парочке не особо-то цивильных мест. И я не о тех клубах, в которые ты носишь свою задницу. И близко нет. Мать купила ей новенькую "хонду" на двадцать один… Через месяц её лицо отскребали от остатков лобового стекла, через которое она вылетела, столкнувшись с "ауди" бухого говнюка вроде тебя. Понимаешь? Не дышу. Каждое слово, вздох, паузу между слогами ловлю, слушаю. Снова опускаю голову вниз. Не спугнуть. И наконец он произносит то, о чём я и так догадался. Несложно было сделать выводы. – Она меня забрать поехала. Я сам позвонил. Сглатываю. Слишком громко, должно быть, потому что Кай дёргается, едва не падает со своего насеста и страдальчески сжимает побелевшие губы. Хочется утащить его хотя бы на диван и действительно подуть, погладить, убрать то, что сам и сотворил. Не раскаиваюсь. Ни о единой минуте не жалею. – Ну и… ты догадался, наверное, что было дальше? Разглядываю бороздки на столе. – Твоя мать двинулась? Размашисто кивает, на мгновение прижимаясь к коленям лбом. – Точно. Двинулась. Осатанела. Поехала крышей. И мне было так страшно тогда, что я не мог осознать всю глубину той жопы, в которой оказался. Разумеется, она потеряла работу. Когда жрать стало почти нечего, я нашёл подработку. Первую. И, как мне казалось, это был просто адский труд. – Нервно усмехается и прикусывает ладонь, чтобы не рассмеяться. На меня не смотрит. Кажется, вообще никуда конкретно глаза не обращены, словно внутри себя копается, воспринимая реальность не более чем антураж. – Потом ещё одну. А ей было всё хуже. А я никак не понимал. Догнал, только когда мамочка – бедная, с головой рассорившаяся мамочка – набросилась на меня с чугунной кочергой. И я сбежал тогда. Знаешь, наверное, никогда не забуду, как это – босиком по колкому снегу, когда ступни сводит, а судорога… Ой, да не важно это, я… я… Тяжело даётся, словно он и сейчас бежит. Убегает, сверкая голыми пятками. Убегает, едва не примерзая к раскатанной дорожке. Тяжело, словно лёгкие от быстрого бега сводит, словно первый раз за долгое время рассказывает, копается во всём этом, словно поглощает его. Но мне нужно, безумно важно знать всё это. Сразу всё, не крупицами. Сразу и сейчас. – Просто продолжай, малыш. – Кто-то из соседей вызвал полицию. Ну а дальше завертелось. Её признали невменяемой, дом ушёл с молотка за долги, и я пришёл в себя в однокомнатной квартирке на самой окраине с парой тысяч зелёных, которых не хватало даже на один курс терапии, и с полным хаосом в башке. – Когда всё случилось? – Около года назад. Э… Что? – Как это? Как это вообще возможно? Ты должен был въёбывать даже без перерыва на поссать, чтобы собирать такие бабки. Не чаевыми же в пиццерии падало? Пожимает плечами в ответ. – Я сейчас и сам не понимаю уже КАК. Подработки, квартира в заём, дипломы, курсовые на заказ. Тотальная экономия, тонны неоплаченных счетов. Я должен был делать это. Исправить всё, искупить вину. Понимаешь? Это чёртово слово, кажется, уже засело у меня в глотке. Стоит поперёк и упирается в коренные зубы. Каждый раз, заканчивая фразу, он добавляет это дебильное "Понимаешь?", и я могу только кивать, ибо нет – ни хера я не понимаю. Не понимаю, как он не загнулся от переутомления или внезапно открывшейся язвы. И кулаки давно стиснуты, дрожат от напряжения, то и дело тихонько постукивая снизу по столешнице. Не хочу, чтобы он видел. Не хочу, чтобы понял, почему меня сейчас просто наизнанку вывернет, а моя идиотская, непроходимо тупая башка окажется там, где ей самое место. В глубокой жопе, из которой её давно следовало высунуть. Как там сказал Ларри? Думай не хуем? Выдыхаю, и слова вырываются раньше, чем я успеваю подумать о смысле. О том, что они значат, мать их. – Ты должен был сказать мне. – Когда? – тут же ощетинивается Кайлер. – До того, как ты меня трахнул, или сразу после, когда решил кинуть? Не надо… Мне отчаянно просить сейчас хочется, только не надо… – Кай… – Что "Кай"? Так как я должен был сказать? "Хэй, чувак, у тебя есть деньги? Моя мать в дурке, мне нечем заплатить за неё, бабло нужно срочно, иначе её переведут в хоспис, где она сгниёт, привязанная к кровати, как особо буйная. Всё ещё хочешь меня?" А ты бы поверил? Или решил бы, что я просто хочу хорошо срубить на трахе? Ты же так и решил, поэтому просто объебал меня? Стараюсь не психовать, и как-то не особо выходит, но пока, к счастью, могу держать челюсти сжатыми и весь пиздецкий ад – смесь из сожалений, отрицания и мата – не прорывается наружу, а только планомерно уничтожает мой череп изнутри. – Где ты взял деньги? – Дал другому чуваку с баблом. Не выдерживаю и вскакиваю на ноги, не сразу заметив, что опрокинул стул. Поднимает голову и теперь смотрит на меня снизу вверх, щекой прижавшись к колену. – Да не дёргайся так, я продал квартиру. То есть совсем и насовсем. Мне нет двадцати одного, так что ушла почти за бесценок. Недостающую сумму добил эскортом. – Значит, всё-таки ты… – Нет. А тебя это задело, да? Как это я могу трахаться с кем-то после великого тебя? Так, что ли? Да, блять! Именно так! – Нет! Но разве эскорт – это не легализированный шлюхобизнес? Деланно усмехается и, кажется, даже начинает получать какое-то извращённое удовольствие от диалога. Должно быть, рад возможности хоть как-то переменить тему и спрыгнуть со своих болевых точек. – Много ты знаешь о шлюхах. Не всем обязательно пихать член, чтобы получить удовольствие. Разумеется, нет, есть множество других способов, и ни один из известных мне не предполагает невинный выпас овечек на лугах Альп. – Я сейчас подойду и убью тебя. – Расслабься, придурок. Я просто дразню тебя. Маленькая компенсация адской боли в заднице. Да не такая уж она и адская, раз ты треплешься и корчишь рожи. И бесишь, действительно бесишь. – И всё же? Эскорт без оказания секс-услуг? Пиздишь? – Не совсем. Я связывался только с махровыми извращенцами, которые таскали меня на закрытые вечеринки вроде той, где мы встретились. Таскали исключительно напоказ, как бобика, рыгающего в сумку. Как ты тогда сказал? Гламурная сучка и её чихуа? Как-то так. Не верю. Слишком ладно всё выходит. Переспрашиваю: – То есть ты не?.. И приподнимаю брови, красноречиво намекая, на что именно "не". – Нет. Сосал только твой член. Расслабься. Не верю – как говорил гримёр, когда увидел мою рожу, усыпанную прыщами после тонны калорийного дерьма под пиво. Не верю! – Да что ты мне лечишь?! Ты отсасываешь как профессиональная проститутка со стажем! Или, скажешь, научился пропускать в глотку экспромтом? Страдальчески вздыхает и, изобразив скептицизм, отвечает мне едва ли не по слогам, как клиническому дебилу: – Я с четырнадцати лет трахаюсь. И если последние два у меня не было на это времени, это не значит, что я не помню, как это делается. – И, видимо, наслаждаясь выражением моей вытянувшейся рожи, решает и вовсе добить меня: – И да, если бы всё случилось при других обстоятельствах, я бы тебе дал. Возможно, даже сразу, там, в толчке. Что ты так смотришь? Я люблю трахаться, но у меня… – Не было на это времени, – перебиваю и заканчиваю за него, желая уже поскорее сменить тему. И как так вышло вообще? Почему это мне не похуй, сколько хуёв побывало в… О блядский бог, подсознание, заткнись! – Ну а что там с твоей шизой? Менгеле спрашивал, принимаешь ли ты колёса. Тут же горбится, старается стать поменьше и отводит взгляд. – Не шизой, это диссоциативное расстройство личности. Спасибо за пояснения, да. Только понятней не становится. – И что это за дерьмо? – Иногда под воздействием сильного, действительно сильного стрессняка я становлюсь… Ну, как бы так объяснить, чтобы ты понял? Становлюсь кем-то другим. Кем-то, кто лечит все свои переживания хорошим трахом и не может отделаться от навязчивой идеи пустить кому-нибудь кровь. Форма фетишизма. Но это совсем редко, а в остальном… Стой, стой, стой! Не так быстро, я всё ещё перевариваю! – То есть… Погоди, вчера не ты меня фактически принудил и трахнул? – Я. Это всегда я. Но тот я слегка озабоченней этого. Нимфоманка в моей койке, охуеть можно. – И вот как это – ты? Ты и не ты?.. – Говорю же: всегда я, но со сдвигом в мозгах. Начинаю думать иначе. Бывает, ловлю себя на том, что разговариваю сам с собой. – И как тебя перезагрузить? Хмыкает и осторожно опускает ноги на пол. – У тебя вчера вроде неплохо получилось? И тут повязано на сексе. Надо же. Да ты просто сосредоточие моих тайных заёбов, Кайлер. Видит, что я не спешу задавать новые вопросы, и, как-то невесело улыбнувшись, продолжает сам: – Такое нечасто бывает, только когда совсем в мозгах коротит. И тогда мне срочно нужен член. Лучше два. Вызывающе лыбится мне, и так и не разжавшиеся кулаки совсем не двусмысленно чешутся. Так и зудят, уговаривая почесать об его скулу. – Не смотри на меня так, словно уже думаешь, где прятать тело. Я же сказал: люблю трахаться, но… – Ещё раз скажешь о времени – я не сдержусь и влеплю тебе. Так, стоп. А раньше как справлялся? У тебя же, блять, не было времени?! Пожимает плечами. – Дрочкой или пальцами. Осторожно разжимаю кулаки и потираю переносицу. – У нас вроде как серьёзный разговор, нет? Кивает, и у него тут же начинает урчать живот. Накрывает его ладонями и, вздохнув, поднимается со стула. Медленно и ухватившись за спинку. Бредёт к холодильнику и всё-таки дёргает дверцу. Да пусто там, сам смотрел. Снова вздыхает и оборачивается ко мне. – Так ты принимаешь таблетки? – Не-а. – И какого хера? – Денег не было. Затыкаюсь, спотыкаясь о последний аргумент. Действительно, блять, весомый аргумент. Осматриваю его и взглядом цепляюсь за багровое пятно, расплывшееся под оголившейся из-за растянутого ворота футболки ключицей, и понимаю, что снова думаю членом. А он так и стоит, щурится, потирает прикрытые веки двумя пальцами, и меня, как током, воспоминанием прошибает. Неопределённо махнув рукой, иду в спальню и принимаюсь шарить в ящиках тумбочки. Быстро нахожу нужное мне в полупустых отделениях. Возвращаюсь назад и, остановившись напротив, протягиваю ему очки. Те самые, уродские, клееные-переклееные. Его. Словно не дешёвый пластик, а мои рёбра сейчас на соплях держатся. Сожми – и трещинами пойдут. И он уже было тянется за ними, как я, передумав, отдёргиваю руку, почти прижимаю их к груди. – Давай попробуем начать заново. Ты остаёшься здесь, мы делаем вид, что ничего не было, все твои проблемы автоматически переходят в разряд моих, и ты забываешь, какое я дерьмо? Не смотрит в глаза. Губу закусывает. До крови, мать её, закусывает! До выступающих красных капель, охуеть можно! И, всё-таки решившись, кивает и тянется за оправой, большим и указательным пальцами сжимает дужку. Прежде чем отдать их, быстро добавляю: – И никаких больше ножей и наручников. Понял? Невесело фыркает и кивает, водружая эту уродскую конструкцию на свой нос. Смешной сразу, но куда более настоящим кажется. Живым. И всё это просто вынуждает меня, в спину подталкивает, пихает сделать шаг вперёд, как устройство в коридоре начинает отвратительно верещать, сообщая, что голодная смерть откладывается на неопределённый срок. И, с сожалением отпрянув, направившись в коридор, кричу ему не оборачиваясь: – Никаких подлянок больше! Слышишь, Кайлер?! Чтобы после его утвердительного ответа, на следующий же день, в спешке собираясь и привычно опаздывая на очередную встречу, засунуть ногу в ботинок и обнаружить там полтюбика зубной пасты.