О твоих приятных касаниях...

Твик сидит задумчиво сгорбившись над листком принтерной бумаги. Нервно грызёт черную гелиевую ручку, перечитывая строку за строкой. Произведение кажется законченным, но не тут-то было! Чего-то не хватает… Чего-то добивающего… Услышав шорох левым ухом, невротик резко отдёргивает голову в сторону постороннего шума, глазами сталкивается с чужими, крайне заинтересованными, хоть и, кажется, безразличными. Сыграв в гляделки секунду-две, Твик моргнул, привскочив с места, процедил сквозь зубы краткое «точно!» и вновь склонился над листком, начиная скоро-наскоро чуть-ли не царапать бумагу. Почему-то взгляд человека, о котором ты пишешь, моментально дал ответ на поставленный вопрос о дополнении сея творения. Наконец, Твик с характерным стуком отчеканил черной ручкой по столу точку, гордо закончив своё произведение и в последний раз перечитав всё картину. Крейг в ту же секунду вырисовался близко-близко с Твиком, — всё время некого мозгового штурма блондина он сидел рядом и тщательно наблюдал за чужой макушкой, желая оказаться первым читателем очередного произведения искусства от рук своего возлюбленного. Твик, чуть дёрнувшись от резкой телепортации брюнета прямо к его лицу, нервно вздохнул и уже дрожащими руками передал Крейгу листок. Тот резво выхватил его из чужих потрёпанных пальцев, сразу же впиваясь глазами в карявенькие буковки заголовка, прочитал его вслух: — «Твои руки…» — неуверенно начинает тот, уже догадываясь, о чем, а если быть точнее, о ком это произведение. Может блондин и начал писать совсем недавно (около полутора месяца назад), Крейг всё равно успел прочитать с десяток, хоть и не длинных, зарисовок, о том, как он, Крейг, его всегда спасает, выручает, о том, каков Крейг прекрасен на вкус и цвет, о том, как было бы неплохо, будь только он, Твик, и он, Крейг. Воодушевлённо вздохнув, брюнет побежал беглым, но тщательно вылизывающим каждую букву, взглядом, произнося первые строки вслух: — «Твои руки не такие, как мои, не неправильные, аккуратные, такие красивые…» Крейг замялся. Это определённо снова про него. Его губы чуть вздрогнули, их уголки приподнялись в робкой улыбке, пока взгляд продолжил скользить по строкам, Крейг уже не осмелился прочесть их вслух, понимая, что не сможет удержать ровный тон — сразу выдаст смущение. Когда брюнет затих, подавая признаки жизни лишь тихими вздохами и охами, таки поражаясь столь лакомым прилагательным в свой адрес, Твик обернулся в его сторону, впиваясь в глазами в чужие зрачки, ведь именно в них можно было прочитать весь спектр эмоций флегматика, как книгу. Кстати, одно из первых произведений Твика было именно о его, Такера, глазах. В тех строках невротик душу излил о том, насколько чужие глаза глубоки и проницательны, насколько в них больше всякой всячины прекрасной, чем кажется на первый взгляд. Твик тогда с гордостью уделил более чем половину листка на то, чтобы поведать всем вокруг про некую трещину в каменном лице флегматика, будто призывая всех подряд не называть его булыжником, а просто поглядеть ему в глаза. А под конец того произведения блондин будто на одно колено встал, клянясь в любви и верности прекрасной паре глаз, "прося руки и сердца". Тогда в чужом взгляде помещались предложения подлиннее и посложнее, чем у какого-нить Достоевского. Сейчас же эмоций в чужих глазах чуть меньше — Крейг попривык к таким строкам о себе. Спустя время, когда чужой взор покоился где-то на золотой середине произведения, брюнет вновь подал голос: — «… К чему ты не прикоснёшься — всё становится лучше. Ты ничего не портишь, не ломаешь, как я; ты можешь сделать всё и всегда с первого раза, а мне вновь нужно больше тысячи попыток… И я всегда прошу тебя помочь, и ты приходишь, делаешь всё за меня, даже не прося и грамма золота взамен…» — Щеки флегматика сильно алеют, всё лицо заливает яркой краской, вплоть до кончиков ушей, жаль, что их скрывает синяя перуанская шапка. Твик даже писал о ней, точнее о том, что, по непонятным причинам, прячется под ней, призывая флегматика почаще снимать, хоть и такой-же прекрасный, приевшийся предмет одежды, умоляя флегматика хотя бы раз в неделю даровать Твику обзор на свою кнопу тёмных, будто смоль, волос, таких гладких и аккуратных, а не растрёпанных, светлых и чуть завитых, безумно сухих и секущихся, будто сноп сена на голове… Становится, кажется, жарко и душновато, но так кажется лишь брюнету. Следующую строку Крейг снова читает про себя, а потом другую, но уже вслух: — «Иногда я боюсь, что испорчу твои руки своими. Я и понятия не имею, что буду делать, когда такое действительно произойдёт.» — Крейг тянет смущённый вздох. Он никогда и подумать не мог, что блондин таит столько чувств к брюнету. Становится даже стыдно, что взамен он дать ничего не может… А глаза флегматика всё также скользят по строкам вниз. Во второй половине своего творения Твик говорит о чужих руках на ощупь, говорит о чужих касаниях. Прилагательное одно за другим твердит о их чуткости, нежности. Глаголы, деепричастия говорят, что брюнет руками лишь гладит, успокаивает, тихонько касается и иногда неловко щекочет. Твик, кажется, кричит о том, как ему приятно держать чужие руки, как ему приятно переплетать свои пальцы с чужими, такими прекрасными… Твик осознаёт, что вот-вот и Крейг дочитает всю картину, вероятно, также, как и её автор, напоследок оглянет целиком, в последний раз пробежавшись растроганным взглядом по каждой строчке… Твик понимает, что ещё чуть-чуть и Крейг начнёт посыпать комплиментами его произведение, что Крейг крепко-накрепко прижмёт его к груди, обязательно клюнет пару раз в висок, шепча слова благодарности, отдавая всю любовь. Крейг начинает произносить предпоследние строки шёпотом. — «Я так хочу, чтобы ты прикоснулся ко мне вновь, я так трепетно жду, когда ты коснёшься моей руки, переплетая наши пальцы, когда ты коснёшься моей щеки, стряхивая с неё горючие слёзы, когда ты коснёшься моих растрёпанных волос, мешковато их трепля…» — У брюнета резко перехватывает дыхание, будто в горле встаёт ком, не давая вздохнуть. Он прокашливается в кулак, чувствуя, как к щекам отливает всё больше крови, делая их все краснее и краснее. Крейг дочитывает предложение про себя. Но последнюю строку он произносит вслух: — «Я безумно люблю твои руки. Я безумно люблю тебя, Крейг!» И она, кажется, добивает флегматика. Тот откладывает листок в сторону, прячет краснющее лицо в ладонях и пару раз нервозно-пренервозно вздыхает, чуть-чуть да придя в себя, он берёт листок вновь в руки, пробегая глазами по всем строчкам и не один раз. Последние слова вгрызаются в мозг, приятно удушают, дают о себе отсчет где-то в желудке… Трепетно его щекоча и скручивая, переворачивая с ног на голову. Крейг вновь откладывает листок на стол, но теперь на совсем. — Ну… Как тебе? — Спустя, кажется, вечную тишину, неуверенно выдаёт Твик, уже нервно цепляясь пальцами за края своей рубашки, оттягивая ткань куда-то вниз… Крейг всё не смеет сказать ни слова. Но нервно вздохнув и натянув шапку на глаза всё же выдаёт: — Прекрасно… Твик, милый… Это… Вау! — Кое-как компонует свои мысли Крейг. В его голове определённо одна каша, он совершенно не может привести мысли в порядок. От всего-всего, что он начитал только что о себе же, хочется, кажется, кричать, визжать так, что за ближайший километр всюду треснут окна. — Спасибо… — уже шёпотом продолжает Крейг, рывком приближаясь к блондину, заключая его в объятья, прижимая плотно-преплотно груди, носом утыкаясь в чужую шею. Твик чувствует, как тонкая кожа от чего-то чуть мокнет, не верит своим ушам, ведь слышит определённо всхлип. Неужели растрогал флегматика настолько? Как только смог? А Крейг вновь шепчет слова благодарности, шепчет, что любит. Он приподнимает голову, что чмокнуть блондина в щёку, потом чуть выше в скулу, повернёт голову чуть в право и клюнет пару раз в висок, один раз в мочку уха, а потом вновь уткнётся носом в шею, втягивая ноздрями чужой, столь приятный запах… Он такой лакомый и уютный, очень похожий на запах кофейных зёрен, но определённо другой, более ванильный… И именно о нём Крейг напишет свою картину, распишет каждую нотку чужого притерного аромата, потратит день и более на то, чтобы это вышло хоть сколько-то сносно. Он просто не может оставить Твика без таких же слов, что тот дарует ему уже в двенадцатый раз.