Blue hour

Раннее летнее утро. Блеклый в своих пастельных красках июльский рассвет выделяется на фоне буйной зелени деревьев. Весь дом еще спит и ничто не нарушает густую тишину, облаком наполнившую маленькую квартиру на окраине города. Из окон виден пустой перекресток, непривычно-серый, без единой машины в такой ранний час. Не слышно даже шумных компаний подростков, которые любят встречать рассветы, бродя по городу в поисках приключений. Комната несет в себе черты легкого творческого беспорядка, но благодаря обилию деталей кажется уютной. Плакаты известных групп, несколько широких полок с книгами, которые бросают едва заметную тень на светлые стены. Местами попадаются тюбики с яркими красками, кисти и многочисленные книги для зарисовок, раскрытые где-то посередине и являющие собой четко прорисованные силуэты людей с умело прописанными деталями. В дальнем углу возвышается статный мольберт с едва заметными набросками и отметками, выполненными уверенной рукой. Весь большой рабочий стол уставлен стопками фотоальбомов, рукописных тетрадей и потрепанных временем книг. В столь ранний час квартира отнюдь не спит беспробудным сном. Из миниатюрной колонки, спрятанной прямо над письменным столом, льется музыка, заполняющая пространство вокруг. Словно в такт гитарным рифам покачивается в своем горшке у окна маленький голубой колокольчик, привлекая внимание юноши, сидящего за письменным столом. Он отвлеченно рассматривает очередной набросок, не отводя взгляд от листка в руках. Полным отчаяния жестом он проводит рукой по торчащим в разные стороны прядям и, соскальзывая ниже, упирается пальцами в переносицу. Спустя пару секунд умело затемненное мягким карандашом изображение с треском рвется пополам и летит куда-то за спину. 3:47 Чёрт, ещё так рано. Слишком рано… С характерным хрустом блокнот прощается с еще одним листом и руки принимаются за привычную работу. Благодаря оставшейся с детства привычке за ухом появляется кисть, длинный черенок которой удерживает особенно непослушные пряди. Тонкие пальцы без единого пятна от грифеля лениво проходят дорожку шагов по бумаге, вымеряя нужное расстояние. За ними неотступно следует остро очерченный карандаш, больше похожий на заточенную ветку бузины, и оставляет за собой едва заметные следы. Этот просчитанный алгоритм уже кажется заезженным до дыр, а потому нетерпеливый взгляд все чаще соскальзывает на глубокие складки одеяла, где-то в глубине которого спряталась от хозяина книга с редкими пятнами чернил и туши на обложке. Но утомленное неудачами подсознание не позволяет соблазну взять верх, а потому руки все ожесточеннее очерчивают контуры, перекрывая прошлые ошибки и делая акценты. Живость перерастает в резкость, отчего силуэт начинает двигаться, а четкие линии сплошь испещряют бумагу. Движения становятся все более контрастными, острый грифель постепенно стирается, повреждая лист, но руки не прекращают свой страстный бег. В голове – набирающее обороты отчаяние, граничащее с остервенением, и, лихорадочно соображающий, он понимает, что действительно ходит по тонкой грани. Отчасти этому способствует музыка, которая все отчетливее рисует в воображении пляшущие в бешеном танце картины. Но возбуждение покидает его как-то слишком неожиданно. Звучат последние аккорды и плейлист обрывается. Словно по мановению руки скрипящее раздражение, кислотой разъедавшее сознание, сменяется глухой пустотой словно после падения в бездонный омут. А после её место занимает серая меланхолия. Как ни странно, именно это чувство с головой накрывает его и приносит какое-то.. успокоение? Словно наконец ослабляет хватку безжалостный ошейник, открывая доступ кислороду в мозг. Впервые за долгое время его не посещает мысль разорвать к черту злосчастный лист бумаги и покончить со всем. Неплохое достижение. *** Догорают первые минуты звенящего рассвета. Уже появляются первые прохожие, не упускающие возможности насладиться головокружительной красотой летнего утра. Картинно распускается на востоке пурпурное облако, которое заслоняет собой весь горизонт. Небо приобретает неожиданный для себя оттенок молодых фиалок и намертво припечатывает даже мимолетный взгляд. Вымученно улыбаясь, он успевает запечатлеть невероятный по силе рассвет на полароидном снимке. Наметанный взгляд опытного художника уже по привычке выцепляет запоминающиеся детали, неизвестно для чего сохраняя в памяти переливчатые изгибы причудливых облаков. Проявленное фото, как ни странно, прекрасно вписывается в общую атмосферу полароидных альбомов, привнося яркости в обычно приглушенную цветовую гамму. Он еще долго перебирает отдающий фиолетовым снимок в руках, пока взгляд не падает на часы с массивным кованым циферблатом и чересчур резво бегающими стрелками. 5:03 Самое время Руки нетерпеливым жестом отодвигают альбом, отбрасывают в сторону уже порядком поднадоевшие листы бумаги и тянутся к массивной тетради в тугом переплете. На синей обложке, чуть истрепавшейся по углам, некогда яркая надпись, которую теперь с трудом можно разобрать. В голове сами собой всплывают сказанные когда-то слова: «Твои работы хороши. Но твои мысли еще лучше». Мама улыбалась тогда нежно и загадочно, теребя край своего платья. Он смотрел на неё и даже теперь, спустя много лет, мог вспомнить до мельчайших подробностей родное лицо, сходство с которым ему так часто приписывали. Последняя открытая страница напоминала прописи ученика средней школы – уверенные буквы с четким наклоном в левую сторону ровными линиями опоясывали бумагу, делая ее похожей на заборчик с витиеватыми петлями по краям. «Я знала, что в тебе проснется этот талант. Твоя душа всегда находила способ открыться миру, и твое слово будет сильно. Я в этом уверена» Слова полились сами собой. У него было правило – не перечитывать только что написанное предложение и уж тем более «главу». События прошлого вечера, оставившие после себя горькое послевкусие, всю ночь не давали покоя. Перед глазами проносились трепетавшие в волнении картины, которые он пытался воссоздать в мельчайших подробностях. Просились наружу невысказанные мысли, в голове то и дело появлялись обрывки фраз, которые он отчаянно пытался сохранить в памяти. Теперь, когда в руках так привычно и правильно хрустела потертая бумага, все как будто вставало на свои места. Он почувствовал, что наконец оказался там, где всегда должен был быть. *** «… Знаешь, я не могу смотреть на закат. Это зрелище убивает во мне всякую веру в добро и человечность. Большое и горячее солнце, обитое красным от страха бархатом, опутывают выкованные из стали сети. Они острыми шипами стягивают вырывающееся всеми силами тело, которое безуспешно пытается спастись. Солнце понимает, что люди на Земле нуждаются в нем. Оно горит с новой силой, окрашивая последние свои часы пунцово-алыми оттенками, и люди не могут оторвать взгляда от этого страшного зрелища. Миллионы глаз видят немую схватку с небесным светилом. Исход всех попыток усмирить гордое солнце предрешен и известен каждому. Но едва живое тело все равно не оставляет тщетных попыток избавиться от вездесущих пут. Солнце не молит о пощаде, нет - оно слишком гордое для этого. Оно медленно и верно тонет в пучине непроницаемых туч, исчезая под землей.» Дождаться рассвета было, пожалуй, лучшим его решением за последние дни. Нужные слова сами собой приходят на ум, и мозг, некогда трубивший о нехватке сна, теперь покорно молчит, уступая место у руля исстрадавшемуся сердцу. «Солнце словно с головой накрывают волны, которые топят яркие лучи. Мир постепенно теряет краски и снова и снова смиряется со своей участью, готовясь пережить еще одну ночь без света. Люди не глупы, за столько лет они успели приспособиться к жизни без своего горячего «спутника». Пылкие свечи, пряные фонари и вездесущие фары машин с лихвой компенсируют недостаток лучей по ночам, но ничто не сравнится с медово-карамельным светом большого и гордого солнца, которое привыкло, что люди нуждаются в нём. Оно привыкло быть в центре внимания и дарить всем вокруг свое горячее обожание, которое порой нестерпимо режет глаза. Но солнце не всесильно. Каждую ночь его караул бесцеремонно прерывают, заставляя, словно преступника, скрываться во тьме земли. Чем солнце провинилось перед людьми? Каждый вечер они наслаждаются немой схваткой, неизменно разворачивающейся на западе. Они получают удовольствие от этого зрелища, назначая свидания после многих лет разлуки, делая предложения руки и сердца, и их совершенно не волнует, что в эти самые минуты их «искреннего счастья» все небо окрашивается багряно-красной кровью изможденного солнца…» Взгляд сам собой соскальзывает на лежащий в стороне от других маленький черный альбом для фотографий. Размером со шкатулку, он легко помещается в руках. Края книги опоясаны изящными серебряными уголками с маленькими выгравированными на них точками. На матовой обложке красивым каллиграфическим почерком с непривычным для юноши наклоном вправо не без усилия выведены мягкие буквы. «Blue hour When the streetlights come on» *** С мягким шелестом рукописная тетрадь закрывается и в золотом свете утреннего неба становится видна тонкая каёмка из витиеватых листьев, которая рамкой опоясывает обложку. Слова продолжают неугомонным роем летать в голове. Воспаленное сознание напрочь отказывается от отдыха, лихорадочно формируя нестройные предложения, которые так и остаются неозвученными. «Мне больно смотреть на закат. Я вижу то, на что другие не обращают внимания. Боль. Утрату. Раскаяние.» Вдруг, неожиданно резко фыркнув, он встает и нетерпеливым шагом подходит к окну. «Со стороны может показаться, что я считаю себя отвергнутым принцем, который начитался сентиментальных романов. Интересное предположение.» Он уже давно привык к таким пренебрежительным оценкам своего труда. По-другому мучительный порой процесс создания хоть чего-то достойного назвать уже не получается. Что-то, а уж истину о том, что художника может обидеть каждый, юноша за свою недолгую жизнь усвоил и даже проверил на себе. С одной стороны, кто не хотел завести хотя бы поверхностную дружбу с художником, не упуская возможности при случае пощеголять таким выигрышным знакомством? Многие с притворным удивлением при встрече с парнем, едва услышав о его профессии, восклицали, что работы его, наверное, достойны восхищения, хотя все эти «ценители» уже сто раз про себя проклинали искусство, искренне не понимая, как в нелепых пятнах краски на холсте можно увидеть что-то стоящее. А при нём, хитро пряча глаза, преувеличенно ярко восхищались Ван Гогом и Дали, просто потому, что не знали ничего больше. Пытаясь казаться образованными и заинтересованными, они воодушевленно рассуждали на какие-то уж совсем отвлечённые темы, очевидно, списывая свое незнание на то, что картины «все видят по-разному». Как-то на канале одного не самого известного блогера он увидел короткое видео с одной лишь фразой: Ничто так не осложняет общение с людьми как саморазвитие и умение «видеть». Тогда не составило труда понять, о чём шла речь. Со временем знание теории было подкреплено практикой: умение видеть скрытый смысл почти во всём с головой выдавало в нем отсутствие «поверхностного». А глубокий человек видит гораздо дальше своего носа и вдобавок ко всему может с легкостью отличить такое привычное уже чужое состояние притворства и лицемерия от искренности. Постепенно общение с «настоящими» поклонниками искусства сошло на нет, но от этого во многом стало лишь проще. Теперь не было нужды каждый раз обсуждать одно и то же по несколько раз на дню, прогоняя по кругу заезженную пластинку. Он и раньше не притворялся, а тут и вовсе перестал распространяться о себе, при случайных знакомствах перебиваясь парой общих фраз ни о чём. Неужели я такой один? Неужели никто во всём мире не хочет хоть раз взглянуть на это с другой стороны? *** Его будит неожиданно резко раздавшийся в тишине квартиры звук нового сообщения. Он с трудом разлепляет глаза и с удивлением осознает, что уже полдень. Прекрасно. И кому это пришло в голову будить человека в такую несусветную рань ради того, чтобы... Поток неясных ругательств в голове прекращается сам собой, когда он видит две короткие строчки, ярким пятном высветившиеся на экране. Привет) Всё в силе? Как-то неосознанно уголки губ ползут вверх, заставляя взгляд тут же смягчиться. Такая милая привычка на всякий случай узнавать, не изменилось ли ничего в намеченных планах, заставляла его ещё сильнее, чем прежде, ощущать расцветающую внутри бутоном теплую нежность и немое благоговение. Такое робкое, читающееся между строк желание не казаться навязчивой или приставучей, даже когда речь шла о праздновании её Дня рождения, пробуждало какое-то глубинное желание взять за руку и убедить в том, что она никогда не будет лишней. Руки не предпринимают ничего лучше, как написать короткое: «Конечно» и умудряются разбавить это скобочкой с двумя точками, а по крови уже буйным потоком разносится серотонин, заставляя все чаще теряться в размышлениях по пути на кухню. *** - Эй, быстрее! В ответ раздается только по-детски заливной смех, который градом скатывается на голову и долгим эхом оседает в ушах. Она смеется так светло и красиво, что хочется бросить всё и остаться в этом моменте навсегда. Они опрометью несутся по слабо освещенным улицам, огибая высокие фонарные столбы, упирающиеся вершинами в небо, и забегают чуть ли не в каждый оживленный двор в надежде скрыться от такого приставучего дежурного, который не отстает от них не на шаг. Что такого, что они пытались без спроса пробраться на крышу высотки ради таких драгоценных минут наедине с одиноким светом фонарика в телефоне? Мог бы и войти в положение… На небе резвыми барашками бегут облака и издали кажутся цветастой рябью на переливающейся всеми красками воде. Вторя быстрым шагам, высоко-высоко проносятся туда-сюда такие невозможно громкие птицы, словно указывающие направление своими крохотными крыльями. Все движется так быстро и хаотично, что мозг попросту не успевает оценить обстановку и только тело, повинуясь инстинктам, каким-то чудом вписывается в резкие повороты, заставляя бежать еще быстрее. Девушка, хоть и не может удержаться от смеха, но несется во всю прыть и к тому же подгоняет его, успевая при этом эффектно поправлять развевающиеся на ветру волосы. С каждым шагом юноша нагоняет её, оставляя позади надоедливого служителя закона, и его обдает головокружительным запахом её духов. Терпкие и ненавязчивые. Прямо как она. - Сюда. Скорее! – она практически силой останавливает его и тянет за собой внутрь с виду оживленного магазина на углу улицы. Скрываясь в слепящем свете витрин, они пробегают еще пару отделов и, натягивая на себя огромных размеров капюшоны, отворачиваются к стойке, делая вид, что их сейчас чертовски интересует консервированный зелёный горошек, мирными рядами расставленный на витрине. Он с трудом пытается удержать внутри рвущийся наружу смех, глядя на то, как мило она прикрывает губы ладошкой и по-детски жмурит глаза в попытке окончательно сделаться «невидимкой». Маленькие сережки в виде серебристых звезд лихорадочно поблескивают в свете ламп. Плечи то и дело начинают беззвучно трястись от подступающего к горлу смеха, но боковым зрением он вовремя замечает уже порядком уставшего дежурного, который торопливым шагом заходит в магазин. Он неосознанно прижимает ее к себе, отчаянно скрывая ее прекрасное раскрасневшееся от бега лицо где-то в складках черной кофты, когда мужчина в темно-синей форме, не замечая их, проходит мимо. Он мягко прикрывает рукавом ее волосы, едва касаясь пальцами блестящих прядей. И хотя мозг понимает, что опасность миновала, руки никак не хотят отпускать такое драгоценное существо, милой птичкой пригретое на груди. Может быть, он сделал это слишком неосторожно и необдуманно, но сейчас так не хотелось отстраняться. И, видимо, не ему одному. Спустя лишь долю секунды девушка резво поднимает голову, успевая зацепиться взглядом за его горящие нежностью глаза, и тянет его к запасному выходу, так удачно оказавшемуся рядом. Каким-то чудом незакрытая дверь выпускает беглецов на улицу, и они, хитро переглянувшись, несутся дальше по раскаленному зноем асфальту, на ходу перепрыгивая через низенький металлический заборчик газона. Бешено горящее в груди сердце замедляет темп, лишь когда тяжелая входная дверь подъезда с грохотом захлопывается, оставляя их одних в кромешной тьме. *** Когда они расправляются с первым пакетом еды, который она прятала под толстовкой во время утомительной погони, дело уже близится к вечеру. Это была его идея – провести вечер её Дня рождения на крыше высотного здания, с которого открывался роскошный вид на город. И хоть первая попытка не совсем удалась, они всё же пробрались сюда, по пути не прекращая смеяться. Всё казалось таким беззаботно-прекрасным, и оба понимали, что они не зря мчались по городу под звуки вечерней жизни. На уютно расстеленных на крыше покрывалах два маленьких пледа в красную клетку, из-под полов которых виднеются ее черные с белыми подошвами кеды, украшенные маленькими голубыми нашивками в виде бабочек. На коленях – миниатюрная красная коробочка с желтым ободком и несколькими пятнами от соуса по углам. Глаза ни на секунду не теряют такого горячо любимого блеска, и то и дело превращаются в маленькие щелочки из-за широкой улыбки, не покидающей губы. Она держит маленькими пальчиками полупустую бутылку с колой и по временам радостно теребит наклейку с большими белыми буквами. Если бы здесь каким-то магическим образом оказались его краски, он бы непременно запечатлел эту картину. Такую уютно-домашнюю девушку с округленными от умиления глазами, когда она видит очередное фото с кудрявой рыжей коровкой, которая мирно жует сочную траву. Она смешно тыкает пальчиком в потухший экран и смеется, видя его улыбку, когда ловит себя на мысли, что снова задумалась ни о чём. Кажется, она никогда не повзрослеет и всегда будет такой забавной почемучкой, любящей милых животных. Просторная крыша многоэтажки благодаря высоте дома до последнего ловит солнечный свет, окрашиваясь густыми тенями их силуэтов. Она всё чаще проверяет время на телефоне, оборачиваясь за спину, туда, где солнце ласкает последними лучами пыльные дороги. Он замечает эту перемену в ней, обеспокоенно следя за ее маленькими ладошками, которые она прячет в длинные рукава кофты, обхватывая пальчиками только самые края. Расфокусированный взгляд тускнеет и теряется, когда она слегка дрожащий жестом сцепляет руки в замок и поднимается на ноги. Закат уже набирает обороты. Пышное солнце сегодня не сопротивляется, словно осознанно идет на пытку, не пытаясь испортить такой красивый вечер: нежное небо принимает молочный оттенок без единого намека на ставшие привычными летом брызги ярких красок. При взгляде на большой склоняющийся к земле диск он ещё кажется иссиня-белым, но уже не так режет глаза. Тонкие полоски рассеивающихся облаков похожи на волны, рассекающие солнце в нескольких местах. Она подходит почти к самому краю, все же оставаясь незаметной для людей внизу. Неподвижный взгляд устремлен вдаль и намертво прикован к горизонту, который не скрывают стоящие рядом здания. Пальцы в рукавах пуловера судорожно сжимаются до хруста в суставах. Вдруг на её плечи мягкой волной опускается клетчатая ткань. Она волнуется, и он замечает это, осторожно бросая взгляды из-под надвинутого капюшона. Пытаясь унять откуда-то взявшуюся в собственных руках дрожь, он осторожно поднимает полы пледа, укутывая её плечи. Ему нестерпимо хочется дотронуться до трепещущих ресниц, очертить незримую линию пухлых губ и идеальных скул. Хочется оставить невесомое прикосновение на каждом очаровательном пятнышке на ее лице, соединить их в невидимые узоры и разглядывать долго-долго, запоминая каждую деталь. Она обессиленно опускает взгляд, теребя бахрому пледа, и тихо говорит: «Знаешь, раньше мне часто казалось, что я вот-вот сделаю свой последний вдох». Она избегает его взгляда, беспомощно открывая рот в попытке что-то сказать, но губы предательски дрожат, а ресницы трепещут под напором едва сдерживаемых слёз. «Легкие стягивал тугой обруч, и я правда не могла найти в себе сил, чтобы снова вдохнуть хоть немного воздуха.» Она вырисовывает круги на своем запястье, не отводя взгляда от горизонта. «Мне было не больно и не страшно. Просто казалось, что пришло время опустить руки». Солнце лениво полизывает пряди ее волос, усыпая их последними блестками. Он знает, что для нее молчание и немое присутствие человека рядом гораздо важнее любых слов утешения, поэтому не задает ни единого вопроса. Он прекрасно знает ответ. Вдруг ее взгляд твердеет и в воздухе растворяется едва слышное: «Мне пусто. Мне никак.» Она тут же, пытаясь не сбиться с мысли, говорит: «Почему-то именно перед тем, как бросить всё, человек очень часто по-новому смотрит на привычные вещи. И вот однажды вечером я увидела его. Закат. Такой горячий и невыносимо яркий, что мне захотелось прикоснуться к небу рукой. В тот день я долго-долго смотрела на горизонт, запоминая малейшие изменения цветов. Даже глаза потом болели» - она улыбается краешком губ, невесело вздыхая. «С того дня у меня появилась странная привычка: прощаться с солнцем каждый день. Ты не подумай, я не читаю навзрыд слезные стихи или слушаю душераздирающие мелодии, нет. Просто в какой-то момент у меня возникла потребность видеть этот свет, который вопреки всему зажигается каждый день. Не знаю, как, но я изменила свое решение. Закат для меня стал символом борьбы. Неувядающей и непокорной силы, которая позволяет нам восставать из тьмы несмотря ни на что. Ведь солнце, оно тоже каждый вечер исчезает за горизонтом, а утром с новой силой заряжает всё вокруг своим теплом. Только вот иногда я не могу дождаться вечера, потому что понимаю, что силы покидают меня. В такие моменты мне действительно становится страшно. Иногда я думаю, почему все люди так идеализируют солнце. Делают его последние минуты на земле такими сладкими. Конечно, весь мир не строится на слезных тирадах и романтических минутах на грани ночи, и я не хочу показаться излишне сентиментальной, но я вижу всё это по-другому. Странно, да?» - она прикусывает губу и в волнении прикрывает глаза. Нет. Ты права. Я тоже вижу это по-своему. Может быть, я никогда не пойму тебя, но я хочу помочь. Я готов заново склеить по кусочкам твоё счастье. Собрать самые мелкие частицы, если потребуется. Стать источником силы. Ты можешь пережить это. Я готов помочь. В руках вдруг появляется миниатюрная на первый взгляд книжка, которая при более близком рассмотрении оказывается тем самым фотоальбомом с отчетливыми буквами, отливающими серебром в свете последних солнечных лучей. «Blue hour When the streetlights come on» Он помнит, как писал эти слова для неё, точно вымеряя расстояние, чтобы надпись была идеальной. Как буквально прорисовывал на непослушно скользящей бумаге каждого полароидного снимка дату и точное время. «Потому что в детстве ты всегда подписывала семейные фото, и это стало твоей самой милой привычкой». В тот вечер он перерыл все собрания своих «вечерних» работ, выискивая самые ценные и памятные фотографии закатов, беззаветно откладывая их, чтобы потом дрожащими руками вложить их в этот альбом с лоснящейся черной обложкой. Да, было больно, чертовски больно снова открывать старательно отодвигаемые в сторону снимки, которые хранили в себе слишком много. Но в тот день она ненароком сказала, что больше всего на свете любит смотреть на закаты. И идея пришла сама собой. Только теперь он понял, как важен был для нее вид заходящего солнца. Черный альбом мягко ложится в руки, практически сливаясь с темнотой густо ложащихся теней. Она непонимающе смотрит на лоснящуюся обложку, но, едва взгляд касается серебристых букв, замирает. Я готов стать твоим источником силы. Пусть каждое фото здесь напоминает тебе о той борьбе, которую все мы ведём не просто так. Ты теперь не одна. Знай это.