На руинах

В зрачках-безднах отражается россыпь точек-светлячков, огромным множеством украшающих чернильную гладь, бескрайнюю настолько что по сравнению с ней себя не воспринимаешь даже мошкой — чем-то куда мельче и незначительнее. Солнце село пару часов назад, забрав с собой удушающую жару и липкую сонливость, что дикой усталостью тянула к земле тело на протяжении долгого скучного дня. В голове с заведомой периодичностью надоедливой галлюцинацией слышался звук школьного звонка и как не падал взгляд на настенные часы, мираж этот бил по черепной коробке точно в нужное время. Баджи в какой-то момент раздраженным голосом предлагает спор — как скоро мать узнает о прогуле и дозвонившись на потерявшийся где-то под кроватью телефон, попытается вправить мозги. Мать так и не дозвонилась, но тогда на это послышался громкий смех в самое ухо и миллион едких замечаний, что в такой ситуации познать всю сладость свободной жизни удастся разве что ближе к смерти. Сам Казутора едва ли не живёт на улице, вполуха слушает крики родителей и сбегает из-под ареста, не слишком волнуясь о последствиях. Он говорит, что хуже, чем в колонии уже не будет. Говорит — нигде больше тебя так не ограничивают. Баджи не сидел, но представить может. Он всё ещё помнит тяжесть холодных наручников и оглушающий щелчок, с которым их надели на тонкие запястья. Казутора, он ведь совсем дурной, а вышел когда, так и вовсе тормоза сорвало, носился из одного конца города в другой и на байках разъезжал как сумасшедший, смеялся когда слышал предостережения, когда едва-едва не попадал в аварию. Он сейчас успокоился уже почти, энергии, бурлящей раскалённой лавой, сжирающей к чертям чувство самосохранения, поубавилось, но Кейске не может отделаться от мысли, что Ханемия не лучше контролировать себя стал, а всё самое интересное просто уже перепробовал и найти что-то новое пока затрудняется. Из ненового и точно безобидного — только пока ему не придёт внезапно крышесносная идея — того, что уже в подкорку мозга въелось и вызывает ребяческую радость сколько бы времени не прошло, остаётся крыша. Там вдвоём сидеть очень удобно, сталкиваться плечами, бёдрами, кутаться в тонкие куртки и греться друг о друга вечерами, притираясь близко-близко. Днём от жары тяжелеет дыхание, а отодвинуться сил никаких нет, хочется просто слиться воедино и навсегда так остаться, после долгой разлуки не отдаляться ни на миллиметр, чтобы и для воздуха между места не осталось. Баджи от контакта дуреет, ластится ближе, жмётся щекой к тёмной макушке и не понимает когда ролями они успели поменяться — но старается очень. Потому что это Казутора теперь легко бьёт под рёбра, это Казутора пинается, когда на него всем весом наваливаются, это Казутора сквозь смех отталкивает от себя загребущие руки. Отталкивает и тут же назад тянет, душа в крепких объятиях, обвивает шею, опаляет кожу дыханием. Он и сам любит привалиться спиной к тёплому боку и положив на плечо голову, смотреть на россыпь маленьких солнц, глубокой ночью без раздумий хватая Кейске за запястье и ведя за собой по многочисленным ступенькам. И страшно иногда становится от невозможности произнести простое «нет», оно и в мыслях совсем не возникает, прячется куда-то в угол за ворохом других знакомых слов и искать его сил нет, когда на сумасбродную идею согласие вылетает раньше, чем обдумываются риски. Баджи ведь за другом не только на крышу, Баджи за ним сунется в самое пекло, как уже было когда-то давно. Как уже происходит сейчас. Мыслям вторит вспыхивающий огонёк, горит бесконечно долгие секунды и потухает повинуясь тонким пальцам. Едва слышный щелчок не раздражает, с привычкой Казуторы пришлось давно смириться. Он сжимает в руках зажигалку, уходит куда-то в себя и в глазах отражаются только красные всполохи, придают взгляду дикости. Баджи не любит эту его задумчивость, старается как-то вытянуть назад, где морозный ветер, звёзды на бескрайнем небе и руки в волосах. В голове чужой с огромной вероятностью идёт какая-то своя война, там другие реальности, другие истории с теми же людьми, взрываются к чертям планеты и личный апокалипсис убивает здравый смысл. А здравый смысл сопротивления не оказывает, сам Казутора сопротивления не оказывает — разлагается под грудами завалов, кожей собирает многовековую пыль и, прикрыв смиренно невозможные глаза, ждёт, когда на пустой, ненужный ему мир, упадёт наконец метеорит. Мир этот серый, сам себя давно разрушил, там с неба сыплется такой же серый снег и стены навалились одна на другую. Баджи старается очень, правда. И если бы всегда для возвращения назад, на холодный бетонный пол, хватало потрясти за плечо да позвать по имени, внутри не сворачивались бы в клубок ядовитые змеи, приступом паники сдавливая грудную клетку. Потому что временами сделать это невозможно никакими уговорами. И Кейске не знает кого благодарить за моменты, когда кошмары не тянутся долгие часы. Казутора снова крутит колёсико зажигалки в последний раз и, убирая её в карман куртки, поднимает голову, макушкой упираясь в ключицу, натыкается взглядом на острый подбородок. Положение неудобное, позже будет болеть шея, но он только дёргает Баджи за тёмную прядь, вынуждая повернуться и из вредности стягивает глупую — по его же мнению — резинку. Волосы густой волной рассыпаются по спине и плечам, падают на лицо наглому нарушителю спокойствия, что в тишине убирает их за ухо, вглядываясь Баджи в глаза своими глубокими жёлтыми, и тому не остаётся ничего, как в зрачках его сейчас утонуть, вмазаться на полной скорости в чёрную-чёрную гладь и стараться только в этот же момент не задохнуться, стараться и дальше жить, ведь как же Казутора тогда без него здесь будет, если он сейчас дышать перестанет, как он в этом мире, где каждый зачем-то намеренно делает больно, один справится. И не сказать что тычки эти в спину не взаимные, но ведь он уже поломанный настолько, что не собрать и даже если верится, что что-то осталось ещё, смотреть как оно разрушается желания нет. И думать об этом не хочется тоже. — Полегчало? Произнести получатся совсем тихо и голос после молчания долгого хрипит, но мысли страшные из головы улетучиваются сразу и внимание всё уходит Казуторе, который только никак не реагирует, смотрит пристально, не моргая, чем с толку давно не сбивает. Он словно гипнотизирует мутным взглядом и Баджи уже на самом деле собирается дыхание задержать, чтобы шума лишнего не создавать, как Ханемия вдруг солнечно улыбается и, съехав затылком вниз по груди, падает головой на худые бёдра, больно ударяясь лопатками о бетонный пол. — Ещё как, — прищур хитрый при словах этих должен бы настораживать, ведь последовать дальше может что угодно, но внутри только растёт желание ответить улыбкой на улыбку, когда Казутора говорит что, — тебе так лучше. От незатейливых комплиментов не горят уже щёки, они нечасто думают, когда собираются что-то сказать. Рядом друг с другом они вообще не думают. Действуют на эмоциях, делают ерунду, зачастую такую, что люди вокруг шептаться начинают и не испытают никаких угрызений совести. Откуда же ей взяться, совести этой, если жизни их никто правильной не учил. Баджи помнит что мать говорила с ним о многом, но в памяти не всплывает ни слова. Что ему эти правила, когда при их соблюдении только одно и остаётся — жить от работы до дома. Прежде чем удаётся ответить, Казутора уже отвлекается и разговор этот его больше не интересует, он только глядит на россыпь звёзд и сжимает крепко чужую руку. И выглядит в этот момент так расслабленно, что побороть внезапно вспыхнувшее чувство не выходит. К чужому лицу Баджи наклоняется прежде, чем успевает это понять, слышит рваный выдох и жмурится от того, как опаляет щёку горячее дыхание. Он только едва-едва касается губами холодного лба, убирая непослушные пряди и выпрямляется медленно. Нежничать оба они не привыкли, но ведь иногда можно позволить себе чуть расслабиться, перестать себя контролировать и попробовать что-то, чего раньше по странным обстоятельствам не допускали, пусть даже внутри тянуло коснуться по-другому, не как всегда. А Казутора никогда не был против экспериментов, тем более, если первый шаг только что уже был сделан.