Остаётся в памяти только хорошее

— Рядом с ним всегда солнца было чуточку больше, чем в остальном мире, — Лань Чжань поджимает губы, смотря куда угодно, но не на брата, взгляд которого излучает едва ли не физическое сожаление. — И нежности во взгляде больше, чем в лучших шелках. — Ванцзи… — Сичэнь почти готов расплакаться, от вида каменно-печального лица рядом с собой. Ванцзи говорит спокойно, то и дело опуская глаза к одинокому журавлю. — Каждый раз, стоит закрыть глаза, — продолжает второй Нефрит. — Я вижу его рядом. Губы сами собой шепчут «здравствуй». А ответа никогда нет. Вэй Ин с интересом наблюдает как тонкие пальцы Ванцзи обхватили кисть, выписывая, кажется, уже тысячный иероглиф наискучнейших правил Гусу. Цзян Чэн говорил, что на обучении в Облачных Глубинах будет весело, но из веселья тут только шутки, спрятанные в собственных мыслях и сделанные тайком глотки Улыбки Императора. И Лань Чжань, руки которого как будто покрыты слоем белой глазури. Вэй Ин улыбается, когда Ванцзи поднимает на него строгий взгляд. — Почему ты просто сидишь? — Второй молодой господин Лань, — Усянь растягивает слова и руки на столике. — у тебя очень красивые ладони. — Нелепость. — Он как детские сказки, которые не перестают быть любимыми даже после сотого прочтения. Словно каждый раз открывается что-то новое. — Лань Чжань едва заметно улыбается, то ли вспоминая, то ли чтобы не заплакать. Журавль перед ними медленно оборачивается, заглядывая Ванцзи прямо в глаза, чуть наклонив голову, словно понимая. В Облачных Глубинах так привычно, но вдруг дискомфортно тихо, и Лань Чжань понимает, что будь сейчас слышен хоть один звук, он непременно искал бы в нём знакомые ноты флейты и искры чужого голоса. — Как ожидание праздника, который любишь столько, сколько помнишь этот мир. Это всё, что я о нём помню, — Ванцзи чуть поворачивается к брату, так и не решаясь взглянуть в его лицо. Он знает, что не готов увидеть это выражение. — Это всё, что я сохраню о нём в своей памяти. Он хочет извиниться. Прямо сейчас, стоя на дурацкой крыше Безночного города, сжимая в руках флейту. Хочет закричать что есть силы, но вместо этого лишь сильнее стискивает пальцы и зубы. Рана на груди отходит на второй план, пока в голове набатом: «простипростипрости». «Извини, что тебе от меня ничего не останется», — думает Усянь, пока Ванцзи делает осторожный шаг к нему. — «Кроме вывихов психики и нескольких шрамов». Вэй Ин вспоминает пещеру Черепахи-Губительницы и то, как кровь быстро расползалась по белоснежной ткани одежд Лань Чжаня. В горле тут же появляется горький ком, а кричать и молить о прощении хочется лишь сильнее. Но стоит только взглянуть в полные страха и необъяснимой надежды глаза Ванцзи, руки начинают дрожать, а с губ сходит последний цвет. — Не смотри на меня, — едва ли не шипением. «Ответь, зачем ты так смотришь?», — хочется расплакаться, спрятав лицо в изгибе чужой шеи. — Тогда, — Ванцзи говорит уже тише, совсем уйдя в воспоминания самого страшного дня в своей жизни. — Я думал лишь о том, что хочу спрятать его в своих руках. Хотел, чтобы он перестал ранить меня быстрыми холодными взглядами, которые как ножи впивались в кожу. — Тебе было тяжело, — соглашается Лань Сичэнь, осторожно положив руку на плечо брата, сжимая. — Нет, — произносит с горькой усмешкой, которая теперь почти не сходит с бледных искусанных губ. — Ему было тяжело. Я должен был быть на его стороне с самого начала. Когда Вэй Ин раскинул руки, в спину тут же ударил ветер, словно старался удержать от неизбежного падения. «Забавно», — проносится голове. — «Я думал, что лечу, но всё это время лишь падал в бездну.» Вспоминаются все оскорбления, что летели в его сторону, а Вэй Ин мысленно подписывается под каждым, да ещё и готов добавить, только вот времени больше нет, как и земли под ногами. Лань Чжань хватает его за руку, вызывая удивлённый вдох. У него ранена рука и капли едва-едва не капают на лицо самого Вэй Ина. Но Лань держит как никогда крепко, пока Усянь только шепчет: — Отпусти меня, Лань Чжань, отпусти. Перед глазами их общее прошлое в ледяной пещере, и такие легкомысленные тогда слова: «ты можешь просто держать меня за руку». Цзян Чэн появляется неожиданно, как и слёзы стоящие в его глазах. Вэй Усянь понимает, что у него такие же. Когда меч врезается в скалу, в голове никаких вопросов, а на лице лишь смиренная печальная улыбка. Губы сами собой говорят: — Я не буду тобой прощён. И понимает, что говорит обоим сразу. — От него остаётся в памяти только хорошее. Ванцзи вспоминает звонкий смех и белых-белых кроликов, которых Вэй Ин гладил с невообразимой нежностью. Вспоминает его ярко-алую ленту и озорной прищур, перед очередным глотком вина. Вспоминает его запах, отдающий такими далёкими Юньмэнскими лотосами и то, как Вэй Ин утыкался ему в плечо, стоило где-то пробежаться собаке. Вспоминает, как он шептал его имя, в перерывах между украденными где-то в коридорах поцелуями, и как он осторожно обнимал Ванцзи на шею, притягивая ближе. Вспоминает, что кожа у Вэй Ина на спине невероятно гладкая, что стоит провести по его позвонкам пальцем, Усянь покрывается мурашками и закусывает губу, чтобы не нарушать правила Гусу о тишине. Вспоминает, как великолепно отдаётся его хихиканье вибрацией в горло, когда вместо того, чтобы привести себя в порядок, или хотя бы одеться, Лань Чжань вновь его целует, притягивая к себе. Вспоминает его умиротворённую улыбку во время падения, словно только сейчас, после долгих лет, он наконец смог вздохнуть спокойно. Лань Ванцзи больше так не может, но имеет ли это значение, если его любимый человек больше не… Последнее, что Вэй Ин слышит во время падения, это голос Лань Чжаня, надрывно зовущий его по имени. Становится невероятно стыдно, ведь адептам Ордена Гусу Лань нельзя повышать голос. Кажется, это тысяча девяносто пятое правило. Хочется лететь быстрее, чтобы не чувствовать того, что называют разбитым вдребезги сердцем. Его уже не услышат, но Вэй Ин шепчет, не открывая глаз: — Ты отдаешь всё самое лучшее, — свои мимолётные, едва заметные улыбки и крепкие объятия холодными ночами. — Ты оставляешь мне самое лучшее. — воспоминания, в которых легко и нет никаких ночных кошмаров, только безграничная любовь с белой налобной лентой. — Не прося взамен ничего. И я так люблю тебя. Прости. — Ванцзи, — Лань Сичэнь сжимает пальцы на плече брата чуть сильнее. — Пора. Лань Чжань только кивает, смотря на то, как журавль взмывает в небо. Тридцать три удара дисциплинарным кутом — ничего по сравнению с тем, что с ним уже случилось.