vomitrug

она знает, что после того, как гладкие лакричные комочки проклятий обосновываются в ее желудке, блевать ей нельзя ещё полчаса примерно, а если ее прорвет всё-таки – съесть черную вязкую жижу снова, слизать с пола, делай, что хочешь, гето, дай этой дряни впитаться в твой организм, растечься по твоим венам, расплавиться по сухожилиям и влиться в каждую извилину твоего мозга, каждое волокно твоего сердца, превратиться в черную желчь в твоих почках и печени, полностью освоится в твоём теле, а после, все ещё ощущая этот вкус, этот вкус неежекратно перевареного дерьма, у тебя будет возможность вспомнить момент поглощения и регургетировать в туалете до посинения, трясущихся ног и обморока. хорошая девочка. чаще всего, ей кажется, что какофоническое трэшкорное техно из ее собственных рвотных позывов и слива воды в толчке – это реквием, но точно не по мечте, а по предназначению – она не мечтала стать магом, особенно не мечтала стать магом она в заблеваной футболке, заблеванных шортах заблеванных тапочках, и с волосами, наполовину утопленными в сифоне, просто все сложилось таким образом, таким образом, что вот она, одна из сильнейших, соло охуевшего дуета, способного уничтожить или, по крайней мере, разьебать под себя вселенную, сидит на полу и трясется, как собака на морозе, и от этого не поможет ничего и никогда, к этому надо привыкнуть, просто привыкнуть, просто убить в себе рвотный рефлекс, просто убить в себе отвращение и вкусовые рецепторы, и чувствительность желудка и способность к интоксикации, просто надо убить в себе человека, убить в себе даже мага, и стать чем-то большим. бог наверное не блюет. гето так думает, пока может думать, ей надо выпить воды и прилечь, и на следующий день, когда ей станет легче, поглотить какую-то ещё неведомую зверушку (гето видит отражение живота, когда проходит мимо зеркала, свои ребра, свои бедренные кости, она ела что-то, кроме проклятий и месива из желудочного сока и проклятий, недели, наверное, полторы назад, это была лапша, удон с устрицами, она заказала удон с устрицами, годжо оплатила его и свою черную кальмарную лапшу, было вкусно, это было свидание, потом годжо кончала на ее пальцах в туалете той кафешки, где они ужинали, у гето вся жизнь проходит то в толчке, то на поле битвы то у годжо между ног, у нее нет сил ни на что другое, и лучше бы она пошла в другую старшую школу, и фингерила бы другую пизду, чем все это, но годжо единственная, кто ей нужен теперь, кого теперь воспринимает ее организм, и на кого отзывается ее убитое голодовками и рвотными марафонами либидо). гето ложится на ковер в своей комнате, поворачивает голову вбок, оглаживает пальцами свою пока ещё единственную татуировку – лотос, окружённый сиянием, татуировка вокруг ее пупка, это центр силы, свадхистхана, чакра, одна из семи основных в буддизме, это должно помогать ей, каким-то образом, неважно каким, главное верить во что-то, потому что главное верить во что-то, потому что главное верить во что-то, потому что главное верить во что-то, потому что так можно свихнуться, если несколько раз в неделю есть существ по вкусу напоминающих обблеванное тряпье. – са-то-ру, – шевелит губами гето и улыбается, сатору это тоже источник энергии, не то чтобы она делает для нее много, но ей достаточно, ей хватает, не то чтобы сатору старается сделать ей хорошо, но сатору просто не убитая, хорошенькая, теплая, родная, она нужна ей, чтобы питаться ее шутками про говно и шакальным смехом и милыми огромными глазками, и, наверное, будь сатору проклятьем, ее было бы даже не мерзко жрать, поэтому гето ещё раз медленно рассасывает на языке ее имя, и отключается, в предвкушении ее завтрашней карательной трапезы.