Совёнок и Филин

На улице всегда пахло свежескошенной травой, что старательно стригли садовники, давно уже работавшие в большом поместье. В воздухе витала свежесть, присущая открытой местности близ огромного строения. За горизонтом опускалось розовое солнце, дарующее в конце дня восхитительный пейзаж. Рядом с последними лучами мелькала такого же цвета комковатая вата, только она имела более красочную палитру розового напротив их вечного круглого друга, который по обычаю поднимается на востоке и опускается на западе, помогая выращивать урожай и пополнять запасы для армии и королевского стола. Садовники, дивившиеся на красивейший в их жизни закат, что бывает лишь рядом с полюбившимся сердцем и душой местом, складывают ножницы, снимали плуги, клали весь инвентарь и шли спать. Кухарки, кашеварившие день напролёт, домывали позолоченную посуду и тоже укладывались по кроватям. Остальные же следовали их примеру и незамедлительно шли в свои комнаты. Те, кто выше статусом, вечно пользовались своим положением и делали это гораздо раньше, чем какое-то нижнее сословие. Только дворецкий, которого вырвали из-за письменного стола, всегда пересматривал и перечитывал недописанные бумаги. Его это раздражало, но ничего не поделаешь, ведь они, то есть советники и ближние помощники герцога не собирались доделывать свою работу и благополучно отлынивали от обязанностей. Его позвали именно на том месте, где написано о состоянии казны, будто держали интригу. Хотя, о казне как раз-таки и не стоит беспокоиться. Господин очень расчётлив и хитёр, чтобы ошибиться или попасться на сомнительные делишки. А красть и то люди боятся, лишь бы не вызвать гнев у человека, у которого чин намного выше их собственного. Довольно правильно, но дворецкий перестал пугаться его ещё с того года, когда попал сюда. Хороший (по прошлым меркам ребёнка) правитель не отказался взять его под личное крыло и вырастить под своим началом. Ему тогда было пятнадцать? Или четырнадцать? Не важно. Господину было точно двадцать один (это намного важнее) и ещё тогда вызывал восхищение и всеобщую любовь народа. Пусть даже немой зависти. Важно это то, что мужчина подобрал его с улицы. И он до сих пор чрезмерно благодарен. Дворецкий стучится в дверь и ожидает каких-либо характерных для времени суток звуков. Криков и просьбе о пощаде. Нет, в поместье нет насильников либо убийц. Просто герцог падок на красивых девиц и рядом с этой дверью слышны немногозначительные звуки. Дворецкого это поначалу не колыхало, но по истечении некоторого незначительного срока надоедало, точнее бесило. Он не раз задумывал распахнуть дверь, разделяющую парня от занятий не более сильной важности, чем, к примеру, подсчёт поломанных копий. Не дождавшись любезного разрешения войти, парень, не чувствуя укора совести, надавил на ручку. Через тонкую прореху не было абсолютно никого, отчего он облегчённо выдохнул и спокойненько себе прошёл в комнату. И то, он имеет право приходить к герцогу, когда посчитает это нужным, а тут его позвали непонятно зачем и почему и предоставили самому себе. Столько работы, столько работы! Наконец мужчина соблаговолил выйти из кабинета и через второй проход увидеть дворецкого его поместья.  — Здравствуй, Акааши, — безразлично подал голос мужчина, хватаясь за края чёрного камзола и выправляя плечи. — Ты сегодня поздно. От такого замечания и дворецкого по телу прошли мурашки. Его не звали? Обманули? Подставили? Он разберётся с шутником. Заявляться в ложе господина! Стыд и срам. Щёки покраснели, и он на секундочку решил стать статуей. Вся собранность улетучилась, а вместе с ней и бледнота на щеках.  — Мой господин, я, пожалуй, пройду в свои покои, если вам больше не понадоблюсь, — пытался разобраться с тем, что сам сказал перед герцогом.  — Акааши, не тушуйся. Ты мне нужен, — мужчина иногда говорил совсем двусмысленные речи, которые заставляли раскраснеться. — У меня очень серьёзный разговор к тебе.  — Тогда я позову советника…  — Лично к тебе. От понижения тона стало как-то не по себе.  — Слушаю, мой господин, — Кейджи принял стойку солдатика, а краснота на щеках потихоньку уползала в небытие. Он часто скрывался, не позволяя проникнуть в его душу и мягкое сердце под видом собранного и всеми любимого дворецкого. У него получалось скрываться от окружающих, но не от стоящего впереди мужчины.  — Ты при неприятных случаях подлатывал меня, когда я резался о бумагу, — Котаро расхаживал по комнате, словно в собственных владениях, хотя это верное замечание. — Не ждал лекаря, а смывал кровь и накладывал повязки, несмотря на то, что мне было неудобно писать.  — Зачем беспокоить лекаря, ведь у него много работы в городе? — понял, что сказал, и поклонился. — Извините за дерзость, вы наш главный, я не прав. Но… лучше и быстрее, если я займусь вами, нежели ждать долгого прихода. Я волнуюсь за вас, господин. — Звонкий голос приутих, но хотелось продолжать беседу, чтобы в лишний раз послушать приятный мужской баритон, он, как ни странно, успокаивал. — А то, что вам неудобно писать, меня не волнует. Главное — обработать рану, — мило поджал губки Акааши.  — А что ты скажешь, если узнаешь, что я специально режусь? — вопросительный тон убедительно прошёл через барабанные перепонки. У Акааши не укладывалось в голове, зачем тому резаться. Специально порезаться о бумагу проблематично, и царапины были глубже. Он что, резался кинжалом? Оружие находит расположение в каждом ящике стола или комода там, где большую часть дня проводит мужчина. Глупости.  — Вы не можете, — прошептал парень.  — Могу и часто делаю, — легко произнёс он. Дворецкий поднял взгляд, наполненный непониманием, и выпытывал им информацию. — Чтобы ты касался меня, Акааши.  — Вы, мой господин, бредите. Я пойду за лекарем…  — Стоять, — приказной тон пронёсся по всему телу. Холодность не спадала с лица господина. — Я не разрешал тебе выходить. Солдатик снова принял свойственную позу, но теперь она казалась более неверной, так как юноша всеми силами пытался не сбежать. Держался, бедненький.  — Ты остаёшься допоздна в моём кабинете и занимаешь мою должность. Редко, но мне даже просить не приходится. Видишь меня уставшим и садишься на стул, приказывая лечь спать, — герцог уже не хватался за камзол, а связал руки за спиной. — Почему?  — Это моя работа, — парировал обвиняемый. Он не знал, извиняться или похвалить себя. — Будь кто рядом с вами, этот человек отправился бы восвояси. Я считаю это верхом неподчинения. Вы хороший правитель и заслуживаете отдыха хотя бы один раз в десять дней. Я всё ещё благодарен вам за тот день. Ваше здоровье превыше всего, мой господин, — он не отставал он безразличного вида, но реплика получилась столь мягкая, что и передать невозможно. Господин остановился, смотря в широкие окна, напротив которых виднелся последний лучик заката. Розовый, и немного цвета фуксии. Небо вмиг стало синим, погрузив пространство в кромешную тьму. Озаряли звёзды, именно они указывали дорогу путникам, а астрологи пользовались расположением звёзд для карт звёздного неба. Красиво и бесполезно — взрывное сочетание. Котаро резко повернул голову к дворецкому, смахнув с глаз белую прядь. Он хотел продолжить. Да, точно, продолжить. Не снимая высокомерного выражения лица, мужчина и вправду мог захватить мир, всего лишь взмахнув рукою.  — Смотришь так… — Котаро не находил подходящего слова, — так неоднозначно.  — В смысле?  — Ты непроницаем.  — Это вы меня этому научили. Вы говорили, что показывать всем свою сущность категорически не разрешено. Я не могу иначе. Не могу ослушаться вас, мой господин, — набирал обороты. — Я буду вечно под вашим наставлением, если высокопочтенный Бокуто Котаро согласится. Тишина. В воздухе витает недопонимание и, кажется, один герцог его улавливает. Он не хочет долго ждать, копаться в воспоминаниях, когда Кейджи, будучи мальчиком, цеплялся за него, в прямом смысле. Были моменты, Кейджи схватил его за руку, где-то через год пребывания, и выводил пальчик за пальчиком. Он был необычайно красив. Их обоих захватило, но герцог умерил своё сердце, а что насчёт парня… В раннем возрасте делаешь такие глупости, какие во взрослой жизни могут разрушить целую прожитую жизнь. Как бы не становилось странно, мужчина продолжил:  — Я каждую ночь провожу со служанками наложницами, и я знаю, что ты стоишь у комнаты. Ты готов каждую девушку, находившуюся здесь, я имею ввиду и уборщиц, смерить укорезнительным взглядом. — Сделал немаленькую паузу, отчего у брюнета чуть не пробил холодный пот, но так и не выбрался. — Тебя бесит, Акааши, что они бывают со мной чаще, чем ты. Признавайся. Раньше ты мог хоть на полу заснуть возле моей кровати, но не позволял себе большего. Тебе обидно.  — Я, правда, хочу быть ближе…  — Ты любишь меня, — бесцеремонно отрезал. Да, Котаро в некоторых случаях нетерпим, не знает меры и говорит правду без единого намерения на ложь. Он герцог, ему надо врать, но пред этим очаровательным юношей не в силах быть слабым, и приходится идти на крайние меры, дабы не упасть в его глазах.  — Мой господин, вы…  — Раздень меня. — Ну вот, не сдержался. — Даже от одного твоего «мой господин» у меня крышу сносит, — он сейчас походил на дикого животного в клетке, метающегося из стороны в сторону. Стоял ровно с величественной осанкой. Образец целомудрия, но не в этот момент.  — Мой господин. Ой, нет…  — Нет?  — Я сейчас, — опустил голову дворецкий. Расстояние между дверьми и кроватью показалось колоссальным, будто его удлинили из-за прихода Кейджи. А сам парень шёл мягкой поступью, словно и, не замечая ничего и никого, не сжимая кисти в дрожащие кулаки. Герцога всегда раздевает его личная служанка, а теперь Акааши протягивает к его камзолу руки, а между ними всего тридцать сантиметров.  — Ближе, Акааши, — прошептал до боли любимый баритон. И он подчинился. В такой позе неудобно развязывать крепления. Серебреные нити резали сетчатку, на лунном свете блеск был особенно ослепляющим. Вышивка на плечах не давала покоя, стразы и чёрные нити, гармонирующие с верхней одеждой, впивались в зрачки. Дворецкому невозможно поднять голову и посмотреть прямо в хищные глаза. Широкая грудь перед ним высоко вздымалась, а тоненькие пальчики, не останавливаясь, добрались до нижней завязки. Со звонким щелчком камзол ослабил обхват, но это было совсем необязательно, ибо тело его не нуждалось в корсетах. Это не конец, юноша судорожно выдохнул, стоило стянуть с плеч. Парень не был осведомлён, куда же девать одеяние его господина, и повесил на спинку стула. Герцог усмехнулся, видя всю неподдельную робость мальчишки. Действия происходили во тьме, освещённой слабым свечением луны, и должно выглядеть не так интимно… Акааши всё ещё не осмеливался взглянуть в лицо оппонента, он вытянул руки напротив его шеи и придвинулся. Это не было задумано, просто ленты жабо лежали у седьмого позвонка. Коснувшись лбом твёрдого подбородка, быстро отпрянул и убрал кружево, оголяя мускулистую шею. Стало жарко. Он старался дышать размеренно и глотать вязкую слюну как можно реже. На верхней части оставалась сорочка. Лён — грубая ткань, и как же ему удаётся носить неудобную для своего сословия одежду? Когда-то Котаро по прибытии Акааши в поместье подарил ему шёлковую сорочку. Она была великовата для парня, но он поныне надевает её каждую ночь, вспоминая доброе лицо господина. Раз за разом Акааши убеждает себя в том, что не пристало ему заниматься подобными делами. Раздевать герцога. Уму непостижимо… Именно, непостижимо. Вот какого это, раздевать небезразличного тебе человека. В груди отчаянно билось, а в животе потеплело, разливаясь этим же приятным теплом, и если смешать накатившие ощущения с дрожью, которую вызывал этот человек, то скоро он упадёт в обморок. Пальцы, не переставая, разбирались с мелкими и почему-то скользкими пуговицами, отчего он уже четвёртый раз просовывает через дырочку проскальзывающий предмет. Получилось. Она была последней. Осталась завязка на груди. Парень дрожащими руками разбирался с тонким и длинным бантиком. Потянул… Глаза неловко разбежались по комнате, но манящее тело приковывало любопытный и порочный взгляд. Ему самому не верится, что думает о таком. Не позволено. Нет. Нельзя. Кейджи делает шаг назад. Дальше ему не позволяют двигаться.  — Ты не закончил, — герцог не обращался к нему так ранее. Всегда относился с пониманием и каплей отцовской любви. Каплей, потому что юноша не хотел представлять его в роли отца. — Акааши, — нетерпеливо опалил он давно уже красное ухо, — ты не закончил.  — Мой господин, я… не в силах выполнить вашу просьбу.  — Раз начал, то до конца, Акааши. Собственное имя с его уст звучало чрезмерно интимно, будто не имя вовсе. Юноша схватился за пояс брюк, совсем путаясь, что же делать… Что делать?!  — Я не знаю, почему я не делал этого, раз уж мне всё дозволено в моём поместье. — Чуть задумался, а затем схватил тёплой рукой плечо дворецкого. — Ах, точно, ты был маленьким и до изнеможения милым. Я не мог осквернить тебя. Твоя невинность играла со мной, как кошка с мышкой. Только надо понять, кто кошка, а кто мышка. Котаро мягко столкнулся лбом о его лоб и помотал, прикасаясь друг к другом носами.  — Акааши, я… И прижался горячими губами к приоткрытому от любопытства рту. Он двигался аккуратно, лишь бы не спугнуть прекрасное создание. Парень не делал шаги к взаимности, но это так-таки из-за порыва. Он всю жизнь мечтал быть ближе к своему господину, грезил о невозможном. Недосягаемость убивала в нём надежду. Представлял, какого это, когда он отвечает тебе взаимностью. Сейчас же всё куда-то улетучилось, бросая Акааши на произвол судьбы. Мышцы напряглись, ладошки холодели, лицо краснело. Котаро проводил кончиками пальцев по шее, вызывая град мурашек. Непривычно. Запретно. Его губы, горячие, прижимали и отпускали, не давая возможности вдохнуть прохладного ночного воздуха. Мужчина не согревал его, наоборот, обострял чувства. Ему хотелось большего, чем поцелуй, ему хотелось… И снова трепетно впился в мягкие подушечки. Да, слова «трепетно» и «впился» несовместимы, но этот поцелуй по-другому не описать. Герцог мял их под своим полным контролем, понимая, что подчинённый ныне не способен на подобные ласки.  — Ты согласен? — он с надеждой воззрился на парня. Тот кротко кивнул, почти боязливо опуская голову. Котаро иного и не надо. — Я буду нежен, обещаю. Он с каждым разом подтверждал сказанное, но под сколькими прикосновениями не собраться. Он трогал его трепетно, без мала контролируя оппонента. Но всё-таки тому не суждено успокоится. Мужчина резко подхватил подопечного за ягодицы, который машинально обхватил твёрдые бёдра правителя. Он ухватился за шею, смыкая сзади кисти. Получилось резковато, но он же не виноват, что под множеством троганий не уловил настоящих намерений господина. Правитель кидает его на своё ложе и сразу же ложится на податливое тело. Он снова затягивает обоих в поцелуй, но теперь долгий, томный. У Акааши готовы искры из глаз повылетать, а он медленно сглатывал и принимал яростный натиск со стороны любимого с готовностью на всё. Тот отстаёт от соблазнительных опухших губ, облизывая нижнюю как-то слишком плотно. Они так и манили вернуться. Смотрит на юношу и старается выдержать бешеный стук сердца. Герцог ставит колени по обе стороны от чужих ног, сужая разделяющее их расстояние и смыкая, дабы в последний момент мальчик не решил убежать. Знал бы он, что партнёр не совершит похожей глупости. Полностью взяв контроль, прогнулся прямо над грудью Акааши и поцеловал открытую ключицу. Его накрыло недовольство — одежда категорически мешала и закрывала его от парня. Напоследок рыкнул и разорвал лёгкую кремовую ткань. Она разошлась по швам моментально, стоило один раз дёрнуть. Собственник этой части облачения не показал недовольства, он лишь красиво прогнулся в спине, выпячивая грудь, и вдобавок послышался сдавленный стон. Восхитительный вид, неповторимый. Теперь он может сделать то, что задумал изначально. Котаро прильнул к вздымающейся груди губами. Он обводил языком шею послушного подчинённого, непосредственно углубляясь во всю невинность, превращая в порочность. На этом он не застопорился. Невольно делая надкус у тонкой шейки, выдержал и не вонзился в гладкую плоть. Сложно, на такое он не рассчитывал. Рубашка была порвана не зря. Оторвавшись от изнемогаемого лица юноши, облизнул губу, глотая кислород. Опустившись чуть вниз, пропуская точенные углы ключиц, сыпал грудь поцелуями, всё чаще покрывая молочную кожу засосами. Добрался и вобрал возбуждённые соски в рот. Он ел, поглощал, играл, вылизывал, но только не показывал здравый рассудок, молодое тело свело его, он попросту не выберется. Делая надкус, услышал всхлип своего мальчика, не прикрывая лукавую улыбку. Постепенно он водил по талии, по натянутому животу, на нём скоро выступят хорошо видные мышцы, и, не удержавшись, по бокам, обдавая всё большей порцией мурашек. Акааши чувствует себя как на иголках. Блаженных, долгожданных иглах. Поговаривали, какой же красивый герцог. Он предпочитал не обращать внимания на всякие замечания по поводу шикарного тела господина, и хотелось знать, они по-настоящему его видели. Конечно, нет. Крестьянам мало позволено, но слухи будут жить вечно, как и сказания об одном могущественном человеке, который сейчас держит его в крепкой хватке и ласкает, безукоризненно ласкает. Голова идёт кругом. Его кончики пальцев уже уводят в другой мир, а волшебство его губ покоряет. Тот даже не догадывается, до какого состояния довёл.  — Ты умиляешь меня, — пронзает слух звучными словами.  — Господин… — тянется. Господин продевает через голову свою сорочку и снимает остатки с Акааши. Штаны. Он призадумался, разорвать и их тоже, осёкся и принял решения не глупить или не быть одержимым. По истечении недолгих мгновений сильно дёрнул крепление на поясе, отчего громогласно прозвучали сдавленные звуки. Услада для ушей. Музыка для меломана. Отдёрнул ремень, в желании добраться до эрогенной зоны своего мальчика, и с успешностью выполняет незамысловатый план. Пара ненужной одежды валяется на полу, но… Чулки. О Господи, сейчас?! Когда он на пределе и желает вкусить всю невинность и стереть её дочиста? Надо всего лишь потерпеть, потерпеть… Кусает губу до крови, проводит языком, будто и не было, но дворецкий всё замечает и всё это время пристально смотрит на Котаро. Он смотрел, осмелился после того, как мужчина бросил на постель, отбросил лишние раздумья и просто любовался.  — Акааши, ты не так прост, — с усмешкой заметил он. — Нравится? — облизывает ушную раковину.  — Да, мой господин. Никогда ещё «мой господин» не походило на что-то двусмысленное. Он посмел опошлить эти слова, и герцогу это чертовски понравилось.  — Ангелочек. Котаро задел один чёрный чулок кончиком пальца и, в сопровождении музыки Акааши от неминуемых поощрений игрой с кадыком, мерно, с прохладцей опаливал тоненькую ножку по всей длине горячностью своих рук. Идентично повторяя за первым разом, снимает и второй чёрный чулок. Улыбнувшись, нащупывает внизу что-то интересное и, как нечего делать, бросает незначительный клочок ткани. Всё, он предстал пред ним в голом, невинном, непорочном, чистом, безгреховном, сладком виде. Оторваться невозможно, любуясь на грудь, на которой утром будут видны засосы, на сжатые руки, связавшиеся в узел, на длинные, вытянутые белые ножки, на вставший ровный член. Мужчина ахнул и опустился. Он был в штанах, и его особо не интересовало, что же поведёт его в мир экстаза, главное — это будет связано с юношей. Именно он вызывает подобные ощущения, именно он согласится на всё. Прямо из-под штанов трётся об налившийся кровью пах. Акааши стонет громче, немного неуверенно, сдерживаясь в себе, и вместе с герцогом уходит в самозабвение. Господин берёт сжатые на груди руки и властным движением устанавливает над головой мальчишки. Безоружен — не властен. Не переставая тереться, вскоре выглядывает струйка предэякулята. Штаны намокают, а вместе с ними улетучивается вероятность, что он закончит.  — Мой господин, я скоро… Мужчина не нуждался в объяснениях и отступил, понимая, как же понаиздевался над парнем. Сам, скидывая за борт оставшуюся ткань, покрывающую тело, и величественным образом возвышается над лежащим. Глотая при образе его ангелочка, не пробует мастурбировать, дабы не испортить момент. Акааши смотрит и не налюбуется на своего господина. Мускулистые мышцы торса, грудь, круглые плечи, бицепсы, предплечья с выглядывающими венами, сильные бёдра. Он готов отдаться без остатка, лишь бы не разочаровать его. Он вспомнил и знал, когда раздевал Котаро, что первый раз очень болезненный, но они зашли слишком далеко, да и отказываться равносильно трусости. Всё-таки:  — Я девственник, — как бы говорил о погоде, утвердил парень.  — Я знаю. Силюсь. Тебе не будет больно. Я не смею испытывать тебя. Как раз-таки испытывает, хотелось заметить ему. Больно будет в любом случае, и оба отлично это понимали, просто признаваться никто не желал. Он взял кисть Акааши и положил на свой член. Управляя дворецким, водит вверх-вниз, дабы зарычать ещё громче. Он не сдерживался. Немыслимо сдерживаться, когда рядом единственное и неповторимое чудо, которое глядит на непреступного и желанного мужчину. И не думал терпеть. Длинные тоненькие пальчики покрылись выделениями господина, а тот демонстративно рассматривал их. Блеск отсвечивал при свете луны, свисающий балдахин давал ощущение закрытости и греха, ибо ткань закрывает их, скрывает от лишних глаз и, будто добавляя запретности. Запретность, да, она неизменна и сладка. Блеск завораживает Котаро, и он тянет изящную ручку на себя. Рот заполняется спермой, язык тщательно вылизывает всё без остатка. На миг он совиным хищным взором косится на Акааши и удовлетворённо замечает, как он расслаблен, но в то же время возбуждён. Бирюзово-синие радужки пьяняще смотрят на всякое движение оппонента. Он следит, не стесняется. Герцог проводит языком по мизинцу и указательному, при всём при этом напоследок и раздвинутый уголок губ. Решив воспользоваться моментом, входит в промежность слуги и вводит сразу два пальца. Видит, как дворецкий выгнулся, издавая умопомрачительный стон. Вот что такое экстаз. Он осязает наступившую влажность и кладёт вторую конечность на сгорбленное плечо. Вводит третий, но, наверняка, для размера Котаро этого маловато, так что втискивает ещё и четвёртый. Парень кричит и вжимается в одеяло, кажется, скоро он…  — Нет, подожди, — снова шепчет. — Ещё чуть-чуть, — и целует где-то между носом и верхней губой. Акааши судорожно глотает воздух и кивает. О Боже, его глаза неумолимо блестят. Загляденье. Мужчина, сдерживаясь, входит и мгновенно накрывает его рот своим, отчасти потому, что надо как-нибудь отвлечь его маленькое чудо. Старательно двигая устами, входит наполовину и слышит всхлипы юноши. Он кое-как останавливает господина и говорит тихо, но внятно:  — Мой господин, не мучайте себя и меня, входите во всю длину. Прошу, я не выдержу больше…  — Хорошо, мой мальчик. Он с радостью выполнил указание и резко толкнулся. Тело дворецкого натянулось как струна, а потом он издал страстное стенание, от которого у самого правителя прошли мурашки. После первого толчка послушник впился ногтями в вечно двигающиеся твёрдые лопатки. Где бы не тронуть, тело его господина везде твёрдое, идеальное.  — А-ах, а-а, — Кейджи в голос утверждал о сексуальности партнёра. — Котаро, сильней! А-ах, господин.  — Чертёнок, — хмыкнул в ответ. — Хочешь сильнее? Не доживаясь ответных слов, ускорил темп. Если приглядеться, то у век юноши пробились слёзки. Да, ему больно, он хочет наполнить лёгкие воздухом, но желание сделать приятно своему господину стоит в первой очереди. Хотя, резкое колотье не отдавалось после нескольких разов так уж болезненно. Кажется, ему становится хорошо. Одним словом не описать, что сейчас чувствует. Наслаждение, восхищение, воздание, ублажение, отдача, кайф — всё это настигло его. Он размыкал и смыкал мягкие подушечки, без остановки постанывая при натугах партнёра. Ногти теперь осознанно царапали спину, одёргиваясь и начиная сначала. Это, в своём роде, месть. Юноша не мстительный, но довольно-таки справедливый, и не оставит никого, даже правителя, безнаказанным. Котаро был полностью солидарен и принимал наказание своего мальчика. Кому, как не герцогу испытывать боль, ожидая, когда, наконец, можно будет по закону лишить девственности Кейджи. Только ему позволено прикасаться к нему, лишь мужчине трогать и доставлять удовольствие. Толчки резче, возбуждение на грани. Граница срыва не за горами, и более того, осталось всего чуть-чуть.  — Давай. Как по приказу парень излился, тягучей жидкостью метко попадая на кубики пресса. А герцог, которому вскружили голову, пропустил сперму прямо в анус. Она размеренно растеклась по внутренней стороне молочных бёдер и плотно увлажнила вход до сгиба колен. Поумерив пыл, скользнул внутри и вышел, ложась на дворецкого, то есть, придавливая его к матрацу. Заворожённый своим и чужим удовлетворением, припал к розовым губам, прямо как закат, и вобрал их. Мыча от услаждения, не отнимал до тех пор, пока мальчик не решил ответить. Герцог в оцепенении не до конца понял, что происходит, но, наверное, странно замечать подобные мелочи после греховного времяпрепровождения.  — Я люблю вас, мой господин, — отчего-то отчаянно взмолился Кейджи. — Я готов всё вытерпеть, чтобы угодить вам.  — Не надо угождать мне через силу. Это равнозначно насилию. Я не ждал всего этого, чтобы воспользоваться твоим положением. Мерзко. Мерзко от одной мысли, — дёрнул головой. Он говорил куда-то в шею, и Акааши было прекрасно слышно. — Пожалуйста, говори, если больно, если ты не можешь, если заставляешь себя. Скажи — я отпущу, — с долей горечи признал мужчина. Он опёрся руками о матрац и сел у правого края кровати. Акааши не хотел вникать в смысл сказанного, и вовсе не думалось. Да пошло всё к чёрту. Он привстал на колени, с большим трудом, ведь это был его первый оргазм, и удержаться хотя бы на одной конечности представлялось сложным. Подождал немного и обхватил сзади шею господина. Котаро чуть ли не повернулся, но осёкся и воззрился в пол. Юноша хрипловатым голосом проговорил:  — Не говорите так. Не вздумайте при мне подобным образом высказываться. Я никогда не откажу вам. Через силу? Да, я терпел, но то совсем другое. Я слишком долго ждал вашего внимания, кроху взаимности, а вы делали вид, что не видите. — Слуга грудью прижался к широкой спине. — Мне больно не из-за вашей порочности, а из-за вечного отказа! — сорвался в конце.  — Думаешь, я без каких-либо веских причин сторонился тебя? — баритон вновь и вновь покорял душу. — Думаешь, просто отворачивался?  — Тогда зачем…  — Ты был маленьким. Когда я тебя приютил, и год назад ты был маленьким. Я не позволил бы попасться тебе под горячую руку. Лучше я буду избегать тебя, чем позволять испытывать то, что тогда нельзя категорически. Не могу утверждать, что правильно сделал сегодня, но ты не понимаешь, как трудно видеть тебя у рабочего стола и не прижать, Акааши.  — Отныне вы можете это делать, — поразмыслив, утвердил Кейджи. — Я разрешаю. Я отдамся… При условии, что вы забудете о наложницах, — поникши поставил ультиматум. А что? Быть как все остальные и сомневаться в возлюбленном? Нет. Неотложное нет, нет. Он по-настоящему любил и ненавидел каждую, кто заходил сюда. Оторвать бы навсегда лишние воспоминания и остаться в крохотном собственном мирке. Он не заслуживает предательства. Ни за что.  — Я о них не думал, — честно и, пытаясь быть убедительным, выдавил Котаро. — Они — ничто. Прости, что заставил усомниться. Я не предам тебя, ни в жизни. Поверь.  — Я верю. Тебе я всегда верил, — жалобно шмыгая носом, Акааши зарылся лицом в серые волосы, вдыхая вкусный запах. Он оторвался и нагнул позвоночник, подбираясь к герцогу. Тот, словно не замечая, опустил веки и позволил себе расслабиться. Юноша, находясь в полусантиметре от ровных угловатых губ, вдохнул и поддался искушению. Он впервые кого-то сам целует, и ощущения довольно-таки непривычные. Неумело, чуток смазано двигался, но Бокуто не выказывал признаки недовольства, он взял его лицо в ладошки и упал обратно на кровать, мыча от ласк своего Акааши Кейджи. Акааши тем временем сел на него и, приноровившись, повторял за правителем, когда тот сам притянул его, а он всего лишь распахнул льняную сорочку. Как же, оказывается, легко подействовать на герцога. Они, в крове белого балдахина, во мраке с лунным свечением, в природной глуши и в сладостных отзвуках друг друга единогласно занимались собой. Покамест всё дозволено, не запрещено. Герцог принимает дворецкого, дворецкий отдаётся герцогу. Они, в неустанном состоянии, брали друг друга, целовали, трогали самые укромные участки тела, кусали, царапали, ставили засосы, шептали на ухо. Они отстранились от окружающего их мира, чтобы наплевать на обычаи и углубиться в долгожданную страсть, зародившуюся ещё раньше, чем обнаружили.