Я сделаю всё, что в моих силах, Эрвин Смит

Глубокая зимняя ночь сумрачно нависла над штабом разведкорпуса. Луна скрылась за клубящимися облаками, на небе не разглядеть ни звёздочки. Было тихо, спокойно, и только ветер периодически подвывал в расшатанных ставнях. Эрвину не спалось в собственной кровати. Несмотря на то, что под левым боком умиротворяюще сопел Леви, немного гнусаво от недавней вылазки в снежный буран, Эрвин так и не смог сомкнуть глаз. Долгое время спокойно наблюдал за тихо хрустящими в камине остатками угольков, переводил взгляд на колышущиеся от сквозняка занавески, потом на неразобранную корреспонденцию, разложенную на столике возле камина. Он собирался прочитать бумаги перед сном, когда Леви, свежо пахнущий травяным отваром для умывания, мылом и чаем, подобрался со спины и уткнулся холодным носом ему в висок, шепча всякие непристойности. А затем они быстро оказались под шерстяным одеялом: обнажённые, разгорячённые и немного шальные. Немудрено это после стольких потерь на поле боя, когда каждая минута вместе могла оказаться последней — хотелось жадно глотать эти минуты и пропускать каждое мгновение через всё тело. Леви стонал ему в плечо, кусался и царапался, практически неистовствовал от удовольствия и жажды, что теперь так непривычно было наблюдать за ним, размеренно спящим рядом с чуть приоткрытыми сухими губами. Это впервые, когда он остался на ночь. И всё-таки не спалось. Эрвин, бережно убрав перекинутую поперёк его груди жилистую руку и положив её на свою подушку, выскользнул из-под тёплого одеяла. Поёжился: зябко. Накинул рубашку, валявшуюся рядом на полу, и сделал несколько тихих шагов, чтобы дотянуться до утепленного плаща, аккуратно висевшего на крючке в стене. Завернувшись в него, устроился в большом кресле около камина и принялся вчитываться в чужие почерки при тусклом свете тлеющих углей и одинокой свечи рядом. А луна, спрятавшись за облаками, продолжала перекатываться по небосводу. Минуты текли медленно, вязко, погода опять ухудшалась. Крупные хлопья снега, подхватываемые невидимыми порывами, метались в морозном воздухе и затем мягко оседали на плац в центре базы разведкорпуса, застилая его белоснежным одеялом — опять новобранцам прибавится работы по расчистке территории. Опять им предстоят тренировки в неблагоприятных погодных условиях, и на просьбы «а может сегодня устроим выходной, раз непогодится?» Эрвин хмуро на них посмотрит и удвоит задачи. Потому что когда ещё тренироваться, если каждый раз в непогоду отдыхать? Леви простонал во сне, прервав размышления Эрвина, и перевернулся на левый бок, сжав в пальцах одеяло. Нахмурился. Эрвин улыбнулся, неужели что-то непристойное снится? Но стон повторился, а следом и жалобный всхлип. Леви что-то бормотал во сне, едва шевеля губами, руки дрожали. Эрвин отложил последнее, только что распечатанное письмо и подошёл ближе, накрыв своей тенью напряжённое лицо Леви. Наблюдал. Раньше Леви никогда не оставался на ночь. Сразу после секса ворчал, что ему надо ополоснуться, но лучше он это сделает у себя, так что наскоро одевался и удалялся, но больше не возвращался. Уговорить себя не давал, Эрвин и пытаться перестал. Но сегодня что-то изменилось. Сегодня, разморенный оргазменной негой, он только ближе прижался к Эрвину, а тот, боясь спугнуть, ничего и не спросил. Эрвин никогда не интересовался, почему Леви так стремится убежать от него, принимал это как данность, смирился. Скучал, конечно. Хотелось бы всегда засыпать вместе. Но, наверное, Леви не желал лишние слухи плодить — хотя куда уж больше, чем есть, да и кого они волнуют? Но сейчас, наблюдая за сменяющимися выражениями тревоги, страха, боли, смятения на лице, Эрвин начал понимать. Сон был единственным временем, когда Леви не мог осознанно контролировать своё выражение лица и прятать за каменным фасадом любые проявления эмоций. И, скорее всего, он сам знал за собой этот грешок. Леви снились кошмары. Жгучие, ядовитые, отравляющие его сознание в единственное время, когда он мог — и должен был — отдыхать. И внезапно всё стало ясно. Наблюдая за тем, как нервически дёргались пальцы, цепляясь за край одеяла, как дрожали губы, как меж тонких бровей пролегла тягостная складка, как трепетали угольные ресницы, влажно блестевшие в тени от отблесков колышущегося поодаль пламени свечи, Эрвин понял, почему Леви всегда уходил, почему Леви так мало спал — казалось, вообще не, — почему под его глазами осели тяжёлые тени в тон его волосам. Леви вновь всхлипнул и прошептал что-то неразборчивое. Эрвину даже почудилось, будто он услышал своё имя. По вискам стекали капельки пота, волосы слиплись, лицо исказилось. Эрвин не знал, что делать, Леви явно было страшно и некомфортно, но разбудить его сейчас — означало поставить его в неловкое положение, смутить. А Эрвин уважал его, пожалуй, больше кого-либо ещё. В конечном счёте он вернулся на своё спальное место, задул свечу, и так же тихо, как вставал, лёг обратно. Нежно обхватил Леви за плечи и развернул его на спину, ближе к себе — будто бы во сне решил обнять. На мгновение луна выскользнула из объятий облаков и мазнула серебристым блеском по искажённому кошмаром лицу Леви, отразилась от слёз на щеках и снова спряталась, оставив комнату в потёмках. Под тяжёлой рукой Эрвина мелко колотилось сердце как у загнанного кролика. Если так происходит каждую ночь, он что же, никогда не отдыхает? Эрвин ласково водил пальцами по въевшимся в кожу натёртостям от ремней УПМ, прижался губами к плечу, замер, прислушиваясь к тому, как постепенно выравнивается дыхание, успокаивается тревожное сердце. — Отдыхай, Леви, — шёпотом, почти неслышно. Но Леви услышал. Он уже проснулся и тоскливо смотрел на макушку ничего не подозревающего Эрвина. — Лучше забудь, что ты это видел, — хриплым спросонья голосом проговорил Леви и свободной рукой вытер влагу с лица. Эрвин вздрогнул от неожиданности и поднял голову. В полумраке едва ли что можно было разглядеть, но уже порядком привыкшие к темноте глаза Эрвина всё-таки уловили растерянное недовольство в выражении лица Леви. Тот быстро отвернулся от любопытного взора и выпутался из объятий. Сел, сгорбившись на кровати. Эрвин почти вслепую нащупал спичечный коробок на тумбе рядом и чиркнул спичкой, освещая пространство рядом с собой. Зажёг свечу, потушил спичку и положил её на металлический поддон подсвечника. — Я пойду к себе, — голос Леви звучал непривычно глухо, отдалённо. Его изогнутая тень причудливо колыхалась на стене напротив. — Постой, — Эрвин ухватил его за запястье, когда Леви уже сбросил с себя одеяло и направился к сложенной на стуле одежде. — Поговори со мной, пожалуйста. Леви, не оборачиваясь, легко вырвался из некрепкой хватки. Его стройное, поджарое тело, окутанное танцем тени и пламени, выглядело ещё красивее, чем обычно, но и печальнее. Следы от ремней УПМ, шрамы, засосы, укусы, ссадины — на его обнажённой коже словно бы не осталось безопасного места. Плечи осунулись, профиль лица заострился. Леви налил себе прохладной воды из глиняного кувшина в стакан, заготовленный с вечера, и залпом выпил. Расправил рубашку, накинул на плечи. — Леви, — Эрвин проговорил мягче и пересел на чужую половину кровати, чтобы приблизиться, — поделись со мной, пожалуйста. Леви хмуро покосился полупрозрачными серыми глазами из-под строго сведенных к переносице бровей, желваки заходили. Сглотнул, тряхнул волосами. Лицо непроницаемо. Он собирался с мыслями, решая, что делать: довериться ли человеку, с которым он только лишь трахается периодически, или притвориться, будто ничего не было, оставив в неведении того, кто многим больше, чем просто любовник на пару ночей в этом погибающем мире. Эрвин бережно накрыл рукой прохладную сухую ладонь Леви, замершую на последней пуговице. Словно она была решающей — если Леви её застегнёт, то окончательно закроется и не впустит в свою душу, даже по случайности, уже никого. А тем более Эрвина, у которого и так тревог навалом, ещё ему носиться со своим подчинённым, как с ребёнком. Секунды медленно текли, из-за облаков показалась луна, помельчавшие снежинки бесшумно кружили за окном. В комнате пахло чаем и плавленым воском. Взгляд Леви опустел, губы механически произнесли: — Что я могу тебе рассказать? Ты и так всё видел. А если ты собрался меня жалеть, я это не терплю. — И в мыслях не было тебя жалеть, — маленькая ложь, — я просто хочу тебя лучше узнать, Леви, — большая правда. — Но если ты не хочешь ничего говорить, не надо, только останься тут. — Это приказ? — Леви хмыкнул и опустил руки. Последняя пуговица так и осталась расстёгнутой. — Просьба. Леви вздрогнул от внезапно скользнувшего по полу сквозняка и нехотя вернулся в постель, уткнулся ближе к изголовью и подтянул острые коленки к груди. Эрвин накинул на него одеяло и сел рядом. Голым плечом чувствовал прохладу чужой рубашки, грел своим бедром замёрзшее бедро Леви — от холода его тонкая кожа покрылась мурашками, а мелкие волоски встали дыбом и покалывали кожу Эрвина. Он решил, что, скорее всего, они просидят так безмолвно до самого рассвета, пока не заголосит утренний колокол на башне, призывающий разведчиков к подъёму, и тогда они разойдутся на целый день по своим делам, а Эрвин будет мучиться от неизвестности, подпустит ли его к себе вечером Леви или начнёт избегать. Вряд ли они уже уснут: сна не было ни в одном глазу. Свеча стаяла наполовину, её отблески мутно играли на спокойном лице размышлявшего Леви, который, видимо, тоже не собирался ложиться. Глубинное напряжение в его мыслях выдавали лишь сжатые губы. Молчание непривычно тяготило, Эрвину хотелось что-то сказать, но каждый раз в последнее мгновение он передумывал. Корил себя за слабость в личных отношениях супротив решительности, смелости во время сражений. — Это началось, когда погибли Изабель и Фарлан, — Леви начал внезапно. — Мне и раньше бывало снились кошмары, но редко и смутно, обычно о матери и моём детстве, но после их смерти практически каждую ночь я вижу тех, кого не смог спасти. Сначала это были только они вдвоём, просили о помощи, кричали, пока их поедали титаны, а у меня то клинки обломались, то газ закончился, и я просто стоял и наблюдал, не в силах что-либо сделать, — Леви говорил приглушённо, но чётко, словно всё время до этого выверял каждое слово, чтобы сказать речь спокойно. Эрвин не решался пошевелиться, разглядывая мельчайшие изменения в выражении лица рядом. — Потом стали сниться все, кого мы теряли в последующих вылазках. Эрд, Оруо, Петра… Леви продолжал без особого порядка перечислять всех, кто погиб лично под его командованием, и даже когда его не было рядом. Всех, кого он не спас, хотя мог бы, будь он там в нужное время и в нужном месте. Эрвину хотелось сказать, что это не его вина, все действовали по его, Эрвина, приказу, и если кого винить, так это его. Леви тут ни при чём. Но, казалось, Леви и так это знает, просто, устав терять близких, он потерялся в этой кровавой кутерьме и больше не ведает покоя. — Но хуже всего, — как из-под толщи воды Эрвин вновь услышал сдавленный голос у себя под ухом, — когда я не могу спасти тебя в своих снах. — Я ведь ещё живой, — без тени улыбки напомнил Эрвин. — Я знаю. Пока я в сознании, я это знаю, но не когда я сплю. Я ненавижу спать, Эрвин. Когда я сплю, я не понимаю, где правда, а где воспалённый бред. И я никогда не могу спасти тебя от смерти, ты всегда умираешь, как бы я ни старался, что бы я ни делал. «Так он действительно звал меня по имени во сне», — подумалось Эрвину. Леви замолчал. Наверное, он хотел ещё что-то добавить, но оборвал себя и опустил голову. — Спасибо, — Эрвин зарылся носом в растрёпанные волосы на макушке и невесомо поцеловал. — Если скажешь кому об этом, язык вырву, — резко посерьёзнел Леви и отпрянул, на его бритом виске заиграла жилка. — Я серьёзно. Эрвин улыбнулся: — Я думал, ты доверяешь мне. — Доверяю, — Леви согласился и отвёл взгляд, — но… — Спи со мной каждую ночь, — попросил Эрвин. Леви удивлённо вскинул брови, как бы говоря «ещё чего, ты и так слишком много увидел». — У тебя что, фетиш на людей с кошмарами? — Ты ужасен, — Эрвин дёрнул его за руку к себе, роняя складное тело на свою грудь. Убрал влажную чёлку со лба, сцеловал тревогу между бровей. — Нет, просто так я буду рядом, напоминать, что твои кошмары не имеют ничего общего с реальностью. — Вообще-то имеют, ты головой ударился, в разведку давно не ходил? — Леви, — Эрвин заговорил серьёзно, глядя в расширившиеся зрачки, почти что вытеснившие светлую радужку, — ты не изменишь то, что случилось, и ты не всегда можешь повлиять на то, что случится. Хватит брать на себя больше ответственности, чем можешь вынести. Эрвин уже приготовился оправдываться, что не имел в виду, что Леви слабак, который не может выдержать лёгшую на его плечи ответственность, но, на удивление, Леви не ощетинился и не рассердился на такое заявление. Лишь коротко ответил перед тем, как улечься щекой на широкую грудь: — Я сделаю всё, что в моих силах, Эрвин Смит.