Больше не одинок

За окном глубокая, тёмная ночь. С улицы не доносится ни единого звука: кажется, будто бы само время застыло, лишь прохладный ветерок слегка колышет прикрытую занавеску. Тишина и умиротворение. Всё бы хорошо, если бы не очередной кошмар, заставивший Изану широко распахнуть глаза и содрогнуться всем телом. Парень резко принимает сидячее положение и дышит часто-часто, будто бы только что убегал со всех ног от дикого зверя. Сердце бешено бьётся о рёбра, будто птица в клетке, а голова заходится в новом приступе мигренозной боли, так что Курокава лишь вздыхает обессилено, опуская ноги на холодный пол. Снова кошмар. Очередной кошмар, заставляющий свернуться калачиком и дрожать от своего бессилия, сжимая зубы и впиваясь ногтями в ладони изо всех сил. Лишь бы поскорее проснуться, лишь бы не видеть их. Изана резко подскакивает с кровати, едва не теряя равновесие, и, придерживаясь рукой о стену, дёргает дверную ручку. По тонкой полоске света с кухни понимает, что его сосед ещё не спит. Меньше всего хотелось, чтобы кто-то его сейчас видел, такого испуганного, потерянного, поломанного. Но несмотря на это, тусклый свет дарил надежду, будто бы говорил: «Всё хорошо, ты больше не один, тебе нечего бояться». Курокава усмехается криво и бредёт на кухню, пытаясь придать лицу самое невозмутимое выражение. Кажется, не выходит. На кухне пахнет кофе и сигаретами. Единственный источник света — старая лампа — освещает родной силуэт. Какучо сидит за столом и сосредоточенно что-то читает, слегка хмурясь и то и дело поправляя съезжающие на нос очки. Он не сразу замечает беловолосого парня, застывшего в проходе — тот всегда ходит слишком тихо, совсем как кот. — Изана! — парень тут же закрывает книгу и снимает наконец неудобные очки, — Почему не спишь? Снова кошмары? Курокава вопрос игнорирует, но выходит из транса и садится на стул напротив, подперев лицо руками. Свет от лампы едва падает на лицо, но даже так от Хитто не скрываются следы его усталости: тёмные тени залегли под глазами, а длинные пальцы слегка подрагивали. Изана смотрит на парня, не моргая, будто бы сквозь него разглядывает противоположную стену. Какучо слишком хорошо знаком этот взгляд, и больше всего на свете он его ненавидит. Он хочет, чтобы в любимых аметистовых глазах плескалась жизнь, как тогда, в далёком детстве, когда два мальчишки лежали в снегу и мечтали о своём собственном Поднебесье. Когда же всё это стало лишь грустными воспоминаниями о давно ушедшем? Когда взор беловолосого мальчика будто бы потух, стал безжизненным и стеклянным? Хитто вздыхает. Встаёт из-за стола и выходит из кухни, чтобы почти сразу вернуться с двумя ветровками в руках: одну накидывает на плечи Изаны, вторую же надевает сам. Берёт с подоконника сигареты и открывает балконную дверь, приглашая Изану вперёд, и тот послушно встаёт из-за стола и выходит на балкон в ночную прохладу. Это было что-то вроде их особого ритуала. Какучо не знает причину, но почему-то ночной воздух и запах его, Хитто, сигарет действовали на Изану умиротворяюще. Они почти всегда молчат, будто бы боясь нарушить нечто хрупкое, спугнуть эту приятную тишину. Какучо закуривает уже вторую, когда вдруг чувствует холодные руки, крепко обнимающие его со спины. Хитто тушит сигарету о подоконник и аккуратно разворачивается, прижимая к себе хрупкое тельце. Кто бы мог подумать, что Изана Курокава, деспотичный король, жестокий и не знающий жалости, будет вот так стоять на балконе в обнимку с верным слугой посреди ночи, цепляясь за него так отчаянно, как утопающий за спасательный круг. Ничего не имеет значения, ничего вокруг них не существует, лишь они вдвоём и всепоглощающая пустота вокруг. — Какучо, почему ты всё ещё со мной? — беловолосый бросает этот вопрос в темноту, как бы невзначай, и очень тихо. Надеется, что его не услышат. Но Хитто здесь, Хитто слышит. Немного отстраняется, чтобы посмотреть парню в глаза, но тот старательно взгляд свой отводит, смотрит куда угодно: на балконную дверь, на переполненную окурками пепельницу, на огни многоэтажек и старую детскую площадку внизу. Он боится. Боится услышать ответ, хоть и почти наверняка знает, что Какучо его не бросит, не предаст. — Потому что я нужен тебе. А ты нужен мне. Нам друг без друга не выжить. А ещё… — Курокава вздрагивает, чувствуя на своих губах чужие, мягкие и нежные, в отличие от его, потрескавшихся и вечно искусанных в кровь. Изана думает, что целоваться с ним, должно быть, из-за этого неприятно, но… Пошло оно всё к чёрту. Изана прикрывает глаза, жмётся ещё ближе, настолько, что между ними нет и сантиметра, и отвечает на поцелуй: совсем неумело, как может. Они отстраняются друг от друга, и Курокава улыбается, почти незаметно, одними лишь уголками губ. Впервые, кажется, за несколько месяцев. — А ещё — что? — смотрит внимательно, а в глазах его отражается предрассветное небо, — Ты не договорил. — А разве ты не знаешь? — Какучо улыбается мягко, заправляет за ухо Изаны выбившуюся прядку белоснежных волос. — Я хочу, чтобы ты сказал это вслух, — требование, заставившее вспомнить былые времена. Не хватало только фразы: «Король приказывает», которой Курокава разбрасывался направо и налево в детстве. Что ж, приказ есть приказ, а верному слуге нужно подчиняться своему королю беспрекословно. — Я люблю тебя, — сердце Изаны пропускает удар, а пальцы с силой сжимаются на чужих плечах. Они никогда не произносили этого вслух, ведь в этом не было никакой необходимости — и без того всё понимают. Но почему-то сейчас это было так необходимо, так нужно и так правильно. — Я тоже тебя люблю, Какучо. Изана выдыхает облегчённо и переплетает пальцы с пальцами Хитто. От ночной тревоги не осталось и следа, а все его демоны попрятались по самым тёмным углам, непременно обещая вернуться, но Курокава не боится. Знает, что больше ему не придётся справляться со всем этим в одиночку. Знает, что рядом всегда будет человек, отдавший ему всего себя, готовый упасть за ним в самую бездну. Курокава знает, что он больше не одинок.